Немного о проституции в Швеции

Your ads will be inserted here by

Easy Plugin for AdSense.

Please go to the plugin admin page to
Paste your ad code OR
Suppress this ad slot.

Последние недели в рунете очень активно обсуждается шведская модель по отношению к проституции и проституция как таковая. Подумала я подумала и решила добавить свой голос в хор антилегалайза. Потому что мне, кажется, есть что сказать.

Я — будущий социальный работник, почти готовый, с пылу с жару. В Швеции. Последние полгода я проходила практику в маленькой организации, которая помогает жертвам торговли людьми и женщинам, задействованным в проституции. Помогает по-разному: это и шелтер (засекреченное жилье), и практическая поддержка (одежда, предметы первой необходимости, контакты с разными ведомствами, все что угодно), и юридическая поддержка, и не в последнюю очередь моральная. За эти полгода я лично познакомилась с многими женщинами, продававшими или продающими свое тело. Прочитала много книг и услышала много печальных историй. Я не совсем уверена, насколько далеко распространяется моя подписка о неразглашении, поэтому все истории я буду передавать в слегка измененном и усредненном варианте, чтобы никого из женщин нельзя было узнать. К тому же, все эти истории настолько похожи одна на другую, что становится страшно и грустно.
Итак. Свободный ли выбор проституция? Такая же это работа, как все остальные? Давайте разберемся.

Я не теоретик, я практик, поэтому разбираться мы будем на конкретном примере конкретного места, о котором я имею самые что ни на есть конкретные сведения. Вот она, наша провинция у моря — Мальмо, Швеция. Тут у нас мост в Копенгаген, воспетый в знаменитом сериале, тут у нас прорва паромов в Германию и Польшу, тут у нас нехилая преступность и довольно весомое количество иммигрантов. Кто продает секс в Мальмо? Точной статистики я вам сейчас не назову, но глазами практика — это приблизительно 50 на 50 нигерийки (которые продают секс через интернет) и румынки (которые продают секс на улице или через интернет), и некоторое количество местных девушек (процентов эдак 10 от общего количества). Ну и совсем немного славянок (их наверное больше в Стокгольме и выше).

Давайте начнем с нигериек, потому что там история наиболее захватывающая и наименее очевидная для взгляда стороннего наблюдателя. Все эти девушки из Нигерии – откуда они и как они сюда попали?
Истории обычно схожи, как под копирку. Большинство девушек, попадающих в Европу – это представительницы национальных меньшинств, чаще всего эдо или эбо, чаще всего из Бенин Сити, чаще всего – родившиеся и выросшие далеко за чертой бедности. У некоторых есть два-три класса образования и неплохой английский, другие не умеют ни читать, ни писать и говорят на пиджн инглиш – языке, в котором английский можно опознать с большим старанием. К молодым, очень бедным подросткам часто подкатывают знакомые тетушки (большинство нигерийских сутенеров (или «мадам» как их называют) – женщины, часто в прошлом тоже проститутки) и предлагают чудесную работу в Европе (чаще всего в Италии). Например, парикмахером – плести афрокосички диаспоре, или нянчить детей, или убирать дома – да все что угодно, что лучше прозябания в трущобах, где нет ни работы, ни шансов ее получить. Девушка-подросток, конечно же, радостно соглашается. Тетушка обычно знакомая, часто родственница, часто – подруга родственницы, и доверия к ее словам много. Но путь в Европу долог – говорит «мадам», и дорог, и плату за этот путь придется из своей зарплаты отдавать. «Говно вопрос» — думает девочка-подросток.

И тут начинается самое интересное. Перед отправлением в Европу «мадам» заставляет своих подопечных пройти вуду-ритуал – приводят их в какой-нибудь страшный храм на задворках Бенина, где колдун заставляет их есть их собственные заговоренные лобковые волосы и куриную кровь, и клясться в том, что если они не вернут долг, то их семья умрет в муках, они сами сойдут с ума и их род будет проклят (бла-бла-бла на выбор), если они не отдадут долг своей «мадам». Для нас это все звучит как ужасный фокус-покус, а для них – это абсолютная реальность. Они действительно свято верят в то, что любое нарушение клятвы ведет к смерти. Мучительной смерти. После этого начинается долгий и мучительный путь через всю Африку, про него лучше всего почитать вот тут (на английском) — https://www.newyorker.com/…/the-desperate-journey-of-a-traf… – это офигенная статья, от которой совершенно невозможно оторваться. По пути тебя пару раз насилуют, могут продать в сексуальное рабство на пару лет, убить. Еще можно утонуть на одном из утлых суден с беженцами. Или с голоду подохнуть. Вариантов масса. Путь занимает как минимум несколько месяцев, частенько – полгода.

Когда девушки прибывают наконец в Италию, их чаще всего уже встречают представители «мадам», которые быстро знакомят их с новой реальностью. Во-первых, жить в лагере для беженцев они не будут, легализоваться – тоже, во-вторых, никакой работы кроме торговли сексом для них не предусмотрено, в-третьих, «поездка» через Африку стоила не менее 50 000 евро и будь добра отдавай, и в-четвертых, не забываем про вуду. Вуду никто не отменял, и если ты эти 50 000 евро не отработаешь – мы все помним – мучительная смерть. Еще и для родных. Так рождается идеальный раб – его не нужно запирать, его не нужно заставлять, его не нужно бить (ну или почти не нужно), он не пойдет в полицию, он будет молчать на допросах, он сам все сделает, потому что парализован страхом перед силами, которые намного сильнее его, и в его глазах – реальнее некуда. В Швецию они попадают по-разному — или «на работу» по разнарядке мадам, или сбегая от преследований той самой мадам, когда хотят покончить со старой жизнью.

Это базовая история. Бывают, конечно, варианты. Я слышала историю женщины-нигерийки, насильно выданной замуж и с маленьким ребенком, которую муж застукал в кровати с другой женщиной (гомосексуализм карается в Нигерии десятилетним тюремным сроком). Муж доложил ее родителям, ее родители – заложили ее в полицию (родители, блядь!). В последний момент женщина, уцепившись за предложение соседки-мадам, смогла сбежать из города с пятилетним ребенком, перебраться с ним через все пустыни, моря и злых людей, чтобы быть запертой в квартире где-то в Италии. И изнасилованной много-много раз на глазах у своего ребенка. Шестилетней маленькой девочки. Она, кстати, таки сбежала. И девочку увела. И все у них теперь хорошо, насколько может быть. Но песня не об этом, а о том, что у многих из этих женщин – маленькие дети. Многих на родине ожидает голодная смерть или преследования – и детям их. Многие вынуждены продавать себя, когда в соседней комнате (хорошо если в соседней) сидит твой ребенок. Многим угрожали убийством ребенка, потому что он мешает «работе».

Не смотря на страх, унижения и побои, они пытаются бежать. Только у них не очень получается. За многими их «мадам» гнались годами, через всю Европу, выслеживали в любом месте, где бы они не осели, разбивали попытки новой жизни с постоянными партнерами, заставляли срываться с места и убегать на последних сроках беременности, рожать детей в незнакомой стране без единого знакомого лица на тысячи километров вокруг. У одной из наших клиенток убили отца – в Нигерии – потому что она сбежала и скрывалась от своих сутенеров. Многим таки удается окончательно исчезнуть с радаров, но только с помощью общественных организаций, добрых людей, и полиции, которая регулярно шерстит нелегальные бордели и находит новых жертв. Многих «выявляет» миграционная служба в лагерях беженцев – нигерийка с маленькими детьми – это с очень большой вероятностью жертва. И она требует всей возможной помощи (которая ей не положена, потому что она в стране никто и ее миграционный статус – «никак»).

Эти женщины продают себя не потому, что очень любят секс и находят в этом некую особую прелесть. У этих женщин никогда, с самого их рождения, не было выбора. И даже возможности выбора не было. Вся их жизнь, их мечты, их желания – превращены в ничто, единственное, что у них есть – это их тело, его можно продать. И жить дальше. И кормить детей. В этом нет ничего сексуального или эротического, это песня о выживании. И этих женщин покупают мужчины. Шведские мужчины, самые обычные, зачастую – семьянины, зачастую – с хорошим достатком. Которые почему-то решили, что могут за деньги изнасиловать другого человека. Которые прекрасно знают, что не бывает, нету и не может быть чернокожей проститутки в Швеции, которая попала туда каким-либо другим путем (ок, я может преувеличиваю, но не слишком). Что та женщина, которую они сейчас насилуют – уже жертва. В Швеции они – преступники. А она — нет. И это единственно правильный вариант развития событий. Просто потому что мужчины не имеют права на секс. Не имеют право на секс через боль, унижение и загнанность в угол другого человека. Хоть бы сколько денег они могли предложить взамен.

«Великая и ужасная» ювенальная юстиция: шведский опыт

Your ads will be inserted here by

Easy Plugin for AdSense.

Please go to the plugin admin page to
Paste your ad code OR
Suppress this ad slot.

Так получилось, что я – социальный работник в Швеции и самый распространенный вопрос, который я получаю в своем профессиональном качестве – это вопрос о том, правда ли, что в Швеции буйствует ювенальная юстиция и могут просто так прийти и «отобрать детей». И я подумала, что пора уже написать большую нетленку на эту тему – и рассказать немного о шведской социальной системе, как она работает, на какое законодательство опирается и как стоит вести себя при контактах с социальными сервисами. Подчеркиваю – это исключительно шведский опыт, как работает система в соседней Норвегии (привет, Бергсет!) или где-нибудь еще – я не имею ни малейшего понятия.

Итак, начнем. Вопросами детей и семьи в Швеции занимаются муниципальные социальные сервисы – Socialtjänsten (дословный перевод – Социальная служба). Деятельность Социальной службы регулирует Socialtjänstlagen (сокращенно — Sol, 2001:453). Этот закон – так называемый ramlag – то есть закон, сформулированный в очень общих терминах, который очерчивает направление и рамки для деятельности организации, но оставляет много пространства для конкретных коммун организовывать деятельность своих сервисов по-своему. Поэтому работа Социальной Службы в разных уголках Швеции может отличаться. Но! Sol регулирует исключительно добровольную помощь – то есть всю ту деятельность, которая происходит с согласия клиента.

Для принудительных мер в сфере семьи существует LVU (Lag med särskilda bestämmelser om vård av unga 1990:52 – Закон об опеке над несовершеннолетними в особых случаях). Именно этот закон регулирует изъятие детей из семьи. LVU состоит из двух частей – первая касается обращения с ребенком (и гласит, что ребенок изымается из семьи в случае «физического или психического насилия, сексуальной эксплуатации, жестокого обращения или других условий в биологической семье, которые могут нанести вред здоровью и развитию ребенка»). Вторая касается «собственного поведения» и относится в основном к подросткам (с 12 лет), которые имеют определенные поведенческие проблемы (зависимости, криминал и т.п), с которыми родители уже не справляются. Таких подростков обычно помещают в специальные интернаты для «исправления» и лечения (и родители часто за это только благодарны).

С законодательством разобрались. Теперь об идеологии – вся социальная работа с семьями в Швеции стоит на принципе «barnets bästa» (интересы ребенка) – то есть социальные сервисы должны в первую очередь убедиться в том, что все потребности ребенка (от эмоциональных до чисто материальных) удовлетворены. В каждом конкретном случае социальный работник (или команда), ответственный за кейс, выносит индивидуальное решение – что будет лучше для этого конкретного ребенка. И аргумент «кровь не водица» и «маме будет плохо, если у нее заберут ребеночка» тут, увы, не проходит. Важно, чтобы сам ребеночек был сыт, выучен, обнят и в безопасности – а кто будет этим заниматься – родитель или опекун социальной системе в принципе все равно (хотя конечно с экономической точки зрения для них выгодно до конца бороться за то, чтобы ребенок остался в семье – если на это есть какие-то шансы).

Другими словами: вся так называемая «ювенальная юстиция» базируется на принципе, что дети — это НЕ собственность родителей. Это отдельные люди, которые пока не могут сами защитить свои интересы. В обычных условиях — это обязанность родителя, но если родитель не справляется или сам становится угрозой ребёнку — это задача государства.

Как семьи в принципе попадают в поле зрения социальных сервисов? Любой человек, заметивший какие-то странности или проблемы в обращении с ребенком (например, ребенка, три часа гуляющего в тонкой кофточке на улице зимой, или маленького ребенка без присмотра, или физическое насилие, или плохой уход и т.п.) имеет право написать так называемый orosanmälan (заявление о беспокойстве, если переводить прямо). Люди, профессионально работающие с детьми (дошкольные педагоги, учителя, тренеры и т.п.), а также работники здравоохранения, по закону обязаны (не могут, а обязаны) сообщать о таких вещах в социальные службы. Насчет этого есть целый ряд правил – например, если в больницу поступает человек с острым психозом, попыткой самоубийства или серьезными зависимостями – и в системе высвечивается что он опекун несовершеннолетних – социалка подключается автоматически. И так далее и тому подобное. Основное правило одно – что бы ни происходило со взрослыми – дети не должны страдать. А человек, заподозривший проблемы в обращении с ребенком должен немедленно об этом сообщить куда нужно – чтобы как можно меньше детей жили в ужасных условиях, подвергались насилию и так далее и тому подобное.

Что происходит дальше с таким «заявлением»? Оно падает на стол социальному работнику, и социальная служба обязана немедленно открыть «дело», исследовать вопрос и в течение четырех месяцев его закрыть – то есть разобраться и вынести решение. В случае серьезных обвинений, подходящих под ту часть LVU, которая регулирует немедленное изъятие детей – детей могут сначала забрать с подключением полиции, а уж потом начать выяснять, что там было или не было (если вдруг не было – то детей вернут конечно). Но не нужно бояться – для подобных серьезных мер нужны свидетели того, что вы детей били, унижали, растлевали, насиловали или ставили их жизнь под угрозу (например, ребенок бегает через четырехполосную загруженную улицу, пока его мать спит на лавочке рядом, или свисает из окна девятого этажа без всякого присмотра). Но, большинство заявлений заканчивается, конечно, максимум звонком родителям или визитом домой.

Your ads will be inserted here by

Easy Plugin for AdSense.

Please go to the plugin admin page to
Paste your ad code OR
Suppress this ad slot.

А теперь перейдем к всяким щекотливым вопросам. Многие, особенно люди, происходящие из нащих краев, с исторически сложившейся привычкой воспринимать государство как кровавого молоха, жрущего индивидов, семьи и детей, очень пугаются любых контактов с социальной системой. И очень боятся, что как только государство узнает о проблемах в семье – оно детей немедленно заберет. И это, конечно же, не так. Во-первых, шведскому государству по большому счету все равно – какие у вас диагнозы, какие у вас зависимости, как вы живете и с кем, сколько у вас денег – если при этом вы хорошо заботитесь о своих детях. То есть у вас не заберут детей, только потому что у вас биполярное расстройство или глубокая депрессия, или психотические эпизоды. А вот если ваш трехлетний ребенок пару суток не будет есть, потому что у вас депрессия и вы не можете встать с кровати или вам чебурашки мерещатся и вы отказываетесь лечиться – вот тут могут. Не заберут ребенка и если вы безработны, бездомны и не имеете денег ему на еду – вам помогут экстренной помощью, пособием, жильем – чтобы вы могли и дальше исполнять свои родительские обязанности.

Не заберут у вас детей и если вы живете, например, в полиаморном партнерстве или групповой семье, если вы гомосексуальны, транссексуальны, не умеете читать и писать, имеете умственную отсталость, серьезную инвалидность и так далее и тому подобное. Пока ваши дети находятся в безопасности, вы их кормите, одеваете по погоде, не бьете, не унижаете, и выполняете вашу родительскую роль (или по крайней мере очень хотите все это делать но нуждаетесь в помощи в некоторых аспектах) – у вас все будет хорошо. Но тут в дело вступает второй нюанс. Многие думают, что социалка – это такой адский демон, которого хлебом не корми, дай детей забрать. Это в корне неверно. Будем честны – наши с вами дети нахер никому не нужны, и пока есть возможность сохранить их в родительской семье – для этого будут приниматься все меры.

Потому что во всех случаях кроме прямого насилия и прямого оставления в опасности, у социальной службы есть миллион других способов, которыми он может помочь семье так, чтобы она и детей сохранила, и детские условия жизни улучшила. Все эти виды помощи регулируются Sol – добровольным законодательством. Это может быть, например, семейная и личная терапия для родителей, родительские курсы, направление к психиатру, консультации у детского психолога, помощь в контактах с другими агентами (например, специальными приемными для людей с зависимостями). Предоставление «дополнительной семьи», где дети могут проводить две пары выходных в месяц – для одиноких родителей, которы некому подменить и которые не справляются. Предоставление ассистентов для родителей с ограниченными возможностями – которые просто не могут, например, чисто физически брать на руки своих детей или выполнять другие необходимые действия.

Но! Тут есть еще одно но. Для того, чтобы социальная система работала с тобой, а не против тебя – ты должен с ними сотрудничать. Не скрываться от них, не кидать трубку, не отменять назначенные визиты, не хамить, не врать, ничего не скрывать, не отказываться от предложенной помощи. Пока ты готов обсуждать свои недостатки, как родителя, пока ты готов над ними рефлексировать, пока ты готов принимать помощь – ты на безопасной стороне. Потому что именно это считается самым важным для родителя качеством – готовность видеть те области, в которых ты не «идеальный родитель», признавать свои ошибки и работать над их исправлением, умение принимать помощь, если сам не справляешься. В отсутствии серьезного «состава преступления» все проблемы решаются через диалог с ответственным соцработником. И – пока вы принимаете предлагаемую вам помощь и не бьете детей смертным боем – никто не будет применять к вам принудительных мер.

Ну и, опять же, решение об изъятии детей не принимается одним человеком. Ответственный социальный работник (а зачастую несколько – если речь о сложных кейсах) готовит многостраничный отчет с описанием ситуации семьи, который он(а) потом представляет в förvaltningsrätten – специальном суде. И уже суд выносит решение – оставлять ли ребенка в семье или изымать. Да, здесь, как в любых сложных вопросах всегда есть риск нарваться на идиота. Всегда есть риск стать ошибкой системы. Всегда есть риск быть неправильно истрактованным. Но! Тут продолжает работать то же правило – для того, чтобы вас правильно поняли и вам помогли в случае проблем – нужно открыто коммуницировать с социальными службами, не пытаясь их обмануть, что-то скрыть, что-то приукрасить или как-то их избежать.

Что же происходит если ребенка таки изъяли из семьи? В Швеции нет детских домов для маленьких детей (есть интернаты для подростков, но это другая история). Детей принимают временные опекунские семьи – которые находятся на зарплате у государства. И, как говорится, это конечно ужас, но не ужас-ужас. Никто детям вреда не причинит, о них будут заботиться в домашних условиях неравнодушные люди, зачастую уже вырастившие собственных детей. Забирают ли детей навсегда? Нет. Если родитель изменил свое поведение и образ жизни, может показать, что проблема решена – у него есть все шансы вернуть себе опеку. Я знаю случаи, когда детей возвращали спустя три-четыре года, когда, например, родитель с зависимостью вылечился и стал на ноги. Но! Это касается исключительно детей осознанного возраста, которые имеют сложвшиеся отношения с родителем. Детей, изьятых младенцами, и проживших у опекунов несколько лет, вернуть невозможно – потому что в первую очередь учитываются те самые интересы ребенка – который уже привязался к новым опекунам и считает их своими самыми близкими людьми. Вырвать такого ребенка из безопасного контекста и отдать биологическому родителю, как бы он над собой не поработал, считается жестоким обращением с ребенком.

Так, кажется, все, что хотела, написала. Вангую: сейчас в комментариях возникнет пару человек с воплями «а я знаю семью, у которой изъяли детей просто так, гребанные расисты» — и просто напишу мягкий постскриптум о том, что мы никогда не знаем, что происходит в чужой семье и пиздец какого именно масштаба там творится. Да, как я уже говорила, у системы бывают ошибки. Но систему не стоит демонизировать. Потому что подавляющее большинство людей, которые в ней работают, хотят одного – чтобы как можно меньше детей росли в физическом, эмоциональном и сексуальном насилии, чтобы как можно меньше детей становились родителями своим родителям, чтобы как можно меньше детей испытывали голод и страх, чтобы как можно меньше детей становились свидетелями травматичных событий, чтобы как можно меньше детей умирали от насилия, жестокого обращения и заброшенности. (И вы себе не представляете, сколько таких детей, сколько)

Про мой Мальмо

Почему-то именно в сентябре мне остро хочется признаваться в любви моему любимому городу. И это не Одесса, не Киев, не Берлин даже. Это Мальме. До приезда сюда я не нашла бы его даже на карте, а приехав – и увидев его именно сентябрьским – влюбилась, и меня вот до сих пор не отпускает. Что ж в нем такого особенного? Во-первых, размер. Это идеальный компромис между маленьким городком, где все всех знают, и огромным мегаполисом, где легко и приятно жить, растворившись в анонимности. Мальме достаточно велик для того, чтобы не вызывать клаустрофобии, чтобы каждый день можно было бы открывать в нем для себя что-то новое – улочку, район, здание, магазин, бар, галерею, you name it, чтобы теряться в «толпе».

И достаточно мал, чтобы у меня была своя любимая булочная, где пекут и продают измазанными в муке руками лучшие в городе кунжутные лепешки; любимая китайская лавка с дешевыми соусами и божественными чипсами из водорослей; чтобы Найла из «Ларька Найлы» у меня под домом за три недели меня отлично выучила и спрашивала просто «Вам как обычно?», чтобы у меня был любимый бар, где я сиживаю из года в год на тех же местах, любимые скамейки для курения в потайных углах парков, и много-много других «насиженных мест», благодаря которым я чувствую, что город – абсолютно «мой», освоенный, одомашненный, родной. Чтобы даже будучи дурацким эмигрантом знать fun fact почти про каждую улицу, хорошо разбираться в краеведении и локальной истории и иметь могилы на кладбищах, к которым регулярно ходишь. И чтобы почти каждый день случайно встречать на улице кого-то знакомого – и чувствовать, что ты свой, что ты в контексте.

Во-вторых, Мальме – город живой и особенный. Еще двадцать пять лет назад здесь была классическая серая, мрачная дыра – унылый и бесперспективный промышленный город, где все женщины пахали на текстильной фабрике, а все мужчины – на верфях, где не было вообще никаких перспектив и никаких изменений. Город рабочего класса, без всяких понтов и надежды. А потом в город пришел хороший мэр, в город влили деньги и буквально за несколько лет он выстрелил вверх, как космическая ракета: построили мост в Копенгаген, который дал городу а) быструю дорогу на континент б) огромный международный аэропорт в 15 минутах езды на электричке в) крупную европейскую столицу Копенгаген в 20 минутах на той же электричке (со всеми сопутствующими рабочими местами и развлечениями). После этого в городе появилось движение, появился воздух – сюда хлынули датчане, желающие привезти себе иностранных жен и мужей (датский паспорт просто так не получишь, у датчан людоедское миграционное законодательство), датчане, желающие закупаться по низким шведским ценам, а мальмовчане хлынули в Копенгаген – работать, в том числе и в аэропорту. Ну и конечно появились туристы.

Одновременно с этим закрылись старые нерентабельные верфи и на их месте построили новейшие экологические кварталы, отапливаемые и освещаемые исключительно возобновляемой энергией, красивую набережную, наш знаменитый небоскреб Turning Torso (а потом еще парочку, в том числе и новые университетские здания). Экология вообще стала визитной карточкой Мальме – это один из немногих городов, где почти весь мусор полностью перерабатывается и или сжигается и «топит» город, где общественный транспорт ходит на биогазе, тоже добываемом из мусора. А еще почти одновременно с мостом в Мальме открыли первый университет, который притянул сюда массу студентов – в том числе международных – и сильно поднял статус города. А еще – поскольку Мальме университет изначально стартовал из позиций «fuck высоколобый старинный Люнд, давайте делать свободный от условностей, инклюзивный, левацкий университет для всех», в город пришла креативная молодежь – со всеми сопутствующими радостями. А еще Мальме университет стал уникален тем, что там самый высокий в Швеции процент тех, кто пошел в университет первым (!) в своей семье. То есть свою задачу он выполнил – стал местом для тех, кто раньше и не думал, что может учиться. (Не говоря уже о том, что у него самые офигенные здания ever)

И кстати не стоит забывать про климат. У нас тут за углом проплывает Гольфстрим, поэтому погода всегда «дзенская» — от минус двух до двадцати пяти, с редкими исключениями. Снег выпадает не каждый год, и если выпадает – то в формате «пять сантиметров, которые растаят через два часа, когда дети наиграются». Тут не вымерзают (и даже плодоносят) всякие фиги, на улице выживают агавы и опунции. Тут круглый год можно ходить в демисезонной одежде – но есть одно но. Ветер! В Мальме ветер абсолютно всегда. При чем это не какой-нибудь жалкий ветерок. О нет, в Мальме ветром сдувает с головы скальп, и в те три дня в году, когда его нет, ты настолько удивляешься звенящей тишине, что начинает казаться, что настал апокалипсис, и что из-за ближайшего куста вот-вот полезут зомби. Но к ветру быстро привыкаешь. И развиваешь отличные мышцы ног, постоянно жаря на велике против ветра, который тебя практически останавливает (тут, кстати, еще и мини-рай для велосипедистов, потому что дорожки есть везде и всюду, и город совсем не большой).

Еще один немаловажный фактор – с разными волнами миграций город наполовину заполнился эмигрантами – из всех возможных уголков мира. И стал напоминать тот самый свободный melting pot, какими в свое время были Америка или та же Одесса. Каждый эмигрант привез с собой свои традиции, люди поселились, обжились – и привезли с собой свободу. Потому что в Мальме теперь очень сложно отличаться и не вписываться. Тут все отличаются, культурное и субкультурное разнообразие приводит к тому, что никто и бровью не поведет, хоть голый по улицам ходи, хоть зеленый ирокез поставь, хоть в национальный бедуинский костюм нарядись. В Мальме все видели все, слышали все акценты, со скрипом привыкли жить рядом друг с другом, и активно, в ежедневной жизни упражняются в терпимости – иначе тут жить очень странно и те, кому это не подходит, быстро сбегают в kranskommuner – коммуны-спутники, с их виллами и вольво. В Мальме, в отличие от централизованной скучноватой Швеции, есть миллион «национальных» магазинчиков – индопакистанский, миллион арабских, миллион тайских и азиатских, китайские, югославские, польские, русский, и еще два десятка на любой вкус. И миллион самых разных ресторанов – от веганской безглютеновой египетской street food до пафосных паназиатских кабаков с мишленовскими звездами. И фалафель – в Мальме изумительный фалафель – это символ города, он тут есть на каждом углу, за копейки и божественный.

Но да, конечно, у Мальме есть проблемы. Мальме – коммуна-банкрот, питающая свои безграничные нужды в основном средствами коммун побогаче (в Швеции работает система распределения, чтобы коммуны, которые не могут оплатить свои расходы прибылью от налогов, не ушли под воду). Тут нереальный уровень сегрегации, есть действительно «плохие» районы (хотя они и рядом не стояли с таковыми где-нибудь в других странах), есть районы, куда почта не доставляет посылки – во избежание грабежей, есть школы, где ни один ученик не говорит на шведском в качестве родного языка, где 60% учеников не получают даже местного варианта «аттестата после 9 класса» (и никогда не будут нигде работать). Тут рекордное количество людей, «сидящих на пособии», очень высокий уровень безработицы среди не-шведского населения, миллион социальных проблем, недостаток жилья, бедность, антисемитизм. Криминал, взрывы, периодические убийства (ничто по сравнению с любым другим крупным городом мира, но Швеция к преступности вооще не привыкла), наркотики и оружие в относительно свободном доступе (притекающие через тот же мост), контрабандная водка из Польши, мафия, черные клубы. Есть о чем рассказать, короче.

Но еще – есть море. Есть Копенгаген и старая закрытая электростанция Барсэбэк на горизонте. Есть небоскреб-кочерыжка и теплые доски причалов, где так хорошо сидеть в солнечные дни. Есть все эти безумные кабаки на Möllevångstorget, где тусит левая неформальная молодежь и эмигранты всех мастей, Möllevångstorget, где в окнах висят радужные флаги и всякие лозунги вроде «торба патриархату». Есть бескрайние просторы стриженых газонов вдоль моря на Риберсборг – где видно только траву, небо и море, и глаза отдыхают. Есть огромные парки, зоны отдыха, скамейки через каждые три метра, в любом районе. Есть любимые мои маленькие старые улочки центра. Кладбище на главной площади. Еще одно старое кладбище, где теснятся помпезные, увитые плющом гробницы дворянских семей старого Мальме и новые ромские могилы – со скульптурами, дворцами и горами искусственных цветов. Мультикультурный рынок на Меллане со всеми фруктами мира – и фермерский рынок на Дроттнингторгет, где люди продают выращенное своими руками вот прямо здесь, под боком.

Есть католическая церковь в стиле модерн – с практически нефигуративными иконами. Есть старые виллы Фридхема, похожие на дворцы гигантов. Есть огромные «барские» квартиры в Рершестаден, с кафельными печами, паркетом, потолками по 4 метра и «комнатой горничной» возле каждой кухни – время там будто замерло. Есть китчевый «небоскрёб» Крунпринсен из 70-х, где время тоже остановилось. Есть масса скай-баров с видом на все. Есть маленькие рыбацкие хижины Лимхамна, ставшие самым популярным и хиповым жильем. Есть столько всего, что у меня до сих пор сердце замирает от осознания того, что я тут живу. Люблю тебя, Мальме.

О мальчиках в платьях и внегендерном воспитании, часть вторая

Я внимательно прочитала все комментарии и начну с того, что уточню самые спорные и проблемные места, которые вызвали много вопросов. На эту тему люди часто реагируют автоматическим возмущением в духе «вот, феминистки опять запрещают» — запрещают мальчикам быть мальчиками, девочкам быть девочками и всячески не дают жить. Тут я подчеркну двойной красной линией одну мысль – воспитание ребенка вне традиционных гендерных ролей – это не о запрете, это о свободе выбора. Не о том, чтобы запретить мальчикам бегать, орать и стрелять из пистолетов и не о том, чтобы запретить девочкам сидеть тихо, играть в дочки-матери и носить платья. А о том, чтобы дать детям свободу выбирать между сотнями разных ролей, разных занятий, разных качеств и находить среди них свое, подходящее индивидуальному характеру, склонностям, талантам. О расширении кругозора, о том, чтобы не запихивать маленького человека в готовую форму с очень четкими границами дозволенного, а дать свободу выбирать, кем ты хочешь быть. Воистину – тысяча возможностей вместо двух. (А вот как раз традиционное воспитание – это как раз о негласном запрете, запрете на присвоение качеств и атрибутов, которые исторически были приписаны другому гендеру).

Это раз. Во-вторых, самый болезненный и поэтому самый интересный момент дискуссий о внегендерном воспитании – это вопрос воспитания мальчиков. Почти никто (кроме самой консервативной части общества, которая все равно в меньшинстве) не возмущается, когда девочки перенимают части мужского мира – носят штаны, лазят по деревьям, любят условную математику, интересуются наукой, и так далее и тому подобное. Нет, гундеж на тему «ну ты какая-то неженственная» и «кто тебя замуж возьмет» может присутствовать, но тем не менее – атрибуты мужского мира все равно имеют высокий статус и перенимать их – не грех. Но, как только мы начинаем говорить о мальчиках, которые перенимают «женские» атрибуты, качества и модели поведения, у среднестатистического пользователя начинает гореть-полыхать пукан. Потому что, как бы мы не пытались закрыть глаза на то, что угнетение существует, от него никуда не сбежать – и быть «как баба» — для мужчины и мальчика – это конкретное понижение в статусе, и частенько (в засивимости от степени суровости мира, в котором этот мальчик проживает) – риск сурово так отхватить по морде, фигурально или фактически.

Значит ли это, что нужно просто плюнуть на все и продолжать воспитывать «классических» мальчиков по давним патриархальным схемам? На мой взгляд – нет. Потому что таким образом мы закрепляем и репродуцируем патриархальные ценности и культуру насилия. Не больше и не меньше. Тут на полях снова напомню fun fact о насилии – оно – почти исключительно мужская прерогатива. Например, по данным 2016 года 96% всех заключенных шведских тюрем были мужчинами. Совсем неслучайная случайность, потому что, смею вас огорчить, проблема здесь не в высоких уровнях тестостерона, не в некой врожденной агрессивности – а в воспитании и социализации. (подставляет корзинку для гнилых томатов). Имею ли я при этом в виду, что мальчиков нужно воспитывать «девочками» и запрещать им быть «мальчиками»? Нет. Я о том, чтобы воспитывать детей, вне зависимости от пола и гендера, не как мальчиков и девочек, а именно как детей, как будущих взрослых людей, из которых завтра будет состоять наше общество.

И краеугольный камень такого воспитания – это тренировка у всех детей, вне зависимости от их половой принадлежности, во-первых, эмоционального интеллекта, то есть способности опознавать, проговаривать и регулировать свои чувства, а во-вторых, контроля гнева и других аффектов. Все человеческие существа полны агрессии и прочего гуано, человек – далеко не миролюбивый вид, но общество почему-то весьма успешно справляется с обучением девочек контролю этого багажа (еще до полового созревания, когда на арену вступают-таки гормоны), в то время у мальчиков все это наоборот активно поощряется. Ну и третья часть того воспитания, о котором я говорю — это тренировка у ребенка способности заботиться о себе и окружающих, нести ответственность за свои действия (и за свои эмоции в том числе) и проявлять эмпатию. А ещё — способности обслуживать себя на бытовом уровне — готовить есть, убирать, вбивать гвозди, собирать шкаф — вне зависимости от гендера.

Но если все так абстрактно, зачем тогда мальчикам розовые платья и накрашенные ногти? – спросите вы. Для того, чтобы дестигматизировать сферу «женского», снять с нее печать прокаженности, стереть линии между гендерами, именно те линии, которые результируют во вполне реальном, ежедневном угнетении. Проще говоря – постепенно внедрить в общество идею о том, что «баба – тоже человек», и что быть женщиной – не стыдно, не низкостатусно, не плохо. И да, начинается это все со внешних атрибутов (потому что осязаемое и видимое всегда легче усвоить и воплотить в жизнь) – но ими не ограничивается. На этом месте всегда всплывает очень острый и очень актуальный вопрос – а что делать со враждебным обществом, от которого легко можно отхватить люлей за «не-таковость»? Подставлять своего сына под танк и его личной кровью рисовать путь в светлое будущее? И мой ответ тут – все сложно.

Любая позитивная динамика, любые изменения начинаются с baby steps. То, что большие шаги в светлое будущее невозможны, не означает, что можно вообще ничего не делать. И да, я свято верю в то, что даже в нашем весьма враждебном и ригидном мире можно вырастить мягких, эмпатичных, человечных мужчин, способных рефлексировать (и не только о квантовой механике и философии Шопенгауера, но и о чувствах своей партнерки или партнера, например), заботиться, слышать чужое «нет», решать вопросы без агрессии, уважать чужие границы, нести ответственность за своих детей и так далее и тому подобное. Да, это сложно, но да, это необходимо. И тут возникает последний вопрос – тоже взятый из комментариев. А как же потом мой мальчик, воспитанный мягким и неспособным стучать хуем по столу, будет жить и чего-то добиваться в этом жестоком и иерархичном мужском мире? И вот на этом месте из меня наконец вылазит большая и страшная феминистка и говорит – а так, как половина человечества — так, как женщины. Добиваться своего тяжелой работой, дипломатией, словами. Слушать других. Взаимодействовать. Искать свою стаю. Сотрудничать. Фрустрироваться, но не идти бить морды из-за своих фрустраций. Самому регулировать свой эмоциональный мир.

Добро пожаловать в наш мир, в общем.

(про советы я не забыла, все будет)

На картинке – книжка издательства Olika* «Платье Конрада»

Мальчики в розовых платьях и девочки-разбойницы: зачем нам нужно гендерно-нейтральное родительство

За этот текст меня, скорее всего, разопнут, но пускай — я давно хотела его написать. Речь пойдет о мальчиках, девочках, социальных ролях, общественных ожиданиях и гендерно-нейтральном родительстве.

К счастью, уходят в прошлое времена, когда пол/гендер и присущие ему качества рассматривались с эссенциалистской точки зрения – как врожденный набор качеств, определенных физиологическим полом, присущих каждому индивиду с дня появления на свет. Сейчас все больше и больше людей переходят на светлую сторону – и убеждаются в том, что мы не рождаемся «слабыми, красивыми» женщинами и «сильными, умными» мужчинами – нас в них воспитывают, то есть заливают наш исходный человеческий материал в готовую форму в зависимости от того, какой конфигурации половые органы были обнаружены у нас при рождении. Исторически обществу было очень важно, чтобы рождающиеся в нем дети быстро и безболезненно вливались в готовые социальные роли, которые столетиями оставались неизменными, и поэтому новорожденных членов общества с первых дней готовили занять ту ячейку, которая станет их ролью до самой смерти. В современном обществе, с его флюидным социальным устройством, молниеносными изменениями и растущим запросом на равенство эта часть воспитательного процесса постепенно теряет всякий смысл. Она только способствует репродуцированию устаревших патриархальных норм, причем даже в тех семьях, где люди сознательно хотели бы отойти от этой чумы подальше.

О чем конкретно я говорю? Многие из нас помнят виральное видео с простеньким социальным экспериментом: берут двух разнополых годовалых младенцев, девочку одевают в голубое, мальчика – в розовое, и запускают к ним незнакомцев. Незнакомцы сразу считывают культурный код, принимают девочку за мальчика, начинают совать ей машинки и конструкторы, рассказывать ей, что она «сильный», «большой», «смелый», «супергерой», «богатырь», «силач», а мальчику автоматически достаются куклы, сюсюканье, голос на два тона выше, гораздо больше лексики, обозначающей эмоции, и эпитеты вроде «нежная», «сладкая», «милая», «красивая», «принцесса». Внешность «мальчика» почти не комментируют – комментирую его действия, действия «девочки» почти не комментируют – комментируют ее внешность и другие пассивные качества. И это видео – прекрасный пример того, о чем я хочу поговорить – как мы с рождения формируем наших детей в «девочек» и «мальчиков», что из этого следует и что с этим можно сделать.

Все начинается с одежды. Одевая детей в гендерно-типичную одежду, мы сразу навешиваем на них весь груз ожиданий общества – причем с самого раннего возраста. Когда плачет ребенок, одетый в голубое, окружающие будут комментировать «какой сильный голос», «богатырь», «сердится», «требует», тогда как маленькое существо в розовом скорее «плачет», «жалуется», и — получает куда больше нежных слов, уменьшительно-ласкательных суффиксов и утешений. Потому что мальчики, как известно, не плачут, они максимум – сердятся, а девочкам эмоции вполне себе разрешены, даже поощряются. А еще с девочками больше говорят. В Канаде, если я не ошибаюсь (читала лет пять назад, детали стерлись уже), было проведено исследование того, как матери общаются со своими младенцами. Согласно с его результатами, мамы в среднем разговаривают с младенцами-мальчиками на 20% меньше, чем с девочками, что само по себе очень интересно. Что это означает на практике? А то, что дети мужского пола получают исходно меньший словарный запас, у них с бОльшим трудом формируется способность к пониманию и вербализации своих чувств и переживаний – и результаты этого мы можем созерцать у уже взрослых, готовых мужчин.

В более позднем возрасте начинаются другие челленджи. У ребенка, помеченного гендерно-специфической одеждой, как «мальчика» или «девочку», фактически нет выбора – форма половых органов начинает автоматически определять игрушки, игры и сферу интересов (и не то чтобы при этом у ребенка был какой-то выбор). Девочек социализируют в любовь к пассивным играм, к ролевым играм в «семью», к сидячим играм – девочки играют в куклы и через игру учатся заботиться, проговаривать чувства и ситуации, общаться, сотрудничать, а еще – сидеть тихо и не шуметь, не бегать, не пачкаться, не кричать, слушаться взрослых, не мешать другим, убирать за собой. Девочки играют в «готовку», «уборку», «обустройство дома», «отношения», «любовь». Девочек учат быть красивыми, и в целом придавать внешности огромное значение – плести косы себе и куклам, одеваться в принцессные платья, переодевать кукол, рисовать «красивое» — например, красивые платья для принцесс, и так далее и тому подобное. Девочек хвалят за внешность, за послушание, за соответствующий норме характер – тихий, спокойный, неагрессивный.

Мальчиков социализируют в любовь к машинкам, активным, даже агресивным играм в стиле «машинка бррррум брууум, бум бах, авария!», в любовь к конструкторам и прочим созидательным занятиям, развивающим пространственное мышление. Мальчиков поощряют в активном познании мира и своего тела – карабкаться, прыгать, бегать, играть в шумные активные игры, пинать мяч и т.п. Мальчики играют в динозавров, роботов и супергероев, читают про науку и технику, про то, как устроен мир. Мальчиков хвалят за достижения, за активность, за силу и смелость, за умения. Кстати, не стоит еще и забывать о ранней индоктринации в сферу насилия – пистолетики, мечи, ролевые игры в «расстреляй ближнего своего», камуфляж, и прочие радости «мужского мира», на которые мир смотрит со снисходительным одобрением – «мужик растет». Агрессия и злоба в мальчиках не подавляется – она скорее становится предметом гордости и некоего умиления. (И совпадение ли это, что вырастая, именно мужчины становятся ответственными за львиную долю всего совершаемого в мире насилия?).

У монеты, конечно, всегда две стороны. Например, игрушки и игры для девочек одновременно учат девочек быть красивыми, тихими и удобными объектами, с другой стороны – развивают эмоциональный интеллект, учат заботиться о других, слушать и слышать, взаимодействовать с окружающими, проявлять эмпатию, не нарушать чужие границы, владеть словом. А игрушки и игры для мальчиков, с одной стороны учат активно исследовать мир, фантазировать, конструировать, не сдерживать свои телесные проявления (бегать, когда хочется бегать, орать, когда хочется орать), не сдерживать агрессию, а с другой стороны укрепляют культуру насилия, способствуют появлению на свет мужчин, которые не умеют проговаривать чувства, заботиться, уважать границы других, слышать чужое мнение. И да, это не врожденные качества, идущие в одном комплекте с вульвой или пенисом, это выученные роли, которые мы сами и помогаем создавать.

Тут многие начнут возмущаться моей категоричностью и рассказывать, что их-то девочка с рождения «нежная принцесса», играющая в куклы, а мальчик — бандит и шалун, прикованный с колыбели к машинкам и пистолетам, и что это «нормальный» и «природный» ход событий. И что все этому противоречащее — злокачественное гей-лобби, которое уведет нас всех в геенну огненную. Но тут я хочу вас огорчить – мы, люди, слишком сложные существа и практически ничего в нашей сложносочиненной душевной организации не является врожденным. Дети – это очень гибкий материал, заточенный на то, чтобы соответствовать требованиям взрослых, которые о них заботятся, и структуре общества, в котором они растут. Те, кто не умел «вливаться» в предложенные обществом роли, вымерли еще тысячелетия назад, не оставив потомства. Мы – потомки гибких, и мы стараемся с рождения принимать даную нам социумом форму, вписываться и соответствовать – чтобы выжить.

Но значит ли это, что следует продолжать в том же духе? Воспитывать «сильных», «активных» и «агрессивных» мужчин, которые не умеют заботиться и говорить о чувствах? Воспитывать «слабых», «нежных» и «заботливых» женщин, которые не умеют защищать свои интересы, активно отстаивать собственную точку зрения и занимать место в окружающем мире? Многие скажут – ну да, конечно, boys will always be boys, иначе небо упадет на землю, земля налетит на небесную ось и мы все окажемся в пылающем аду, а мальчики, представляете, еще и геями вырастут. Но это, конечно же, не так. Мы живем в 21 веке и пришла пора начать предлагать детям что-то большее, чем две альтернативы, две формы, вырезанные на камне раз и навсегда. Именно для этого нам и нужно гендерно-нейтральное родительство – то есть родительство, которое стремится развивать интересы и таланты конкретного ребенка, а не загонять его в готовые рамки «мужественности» и «женственности». Родительство, сознательно направленное против репродуцирования традиционных гендерных ролей и всего того шлака, что упакован с ними в одну коробочку.

В Швеции есть чудесная книжка «Ge ditt barn 100 möjligheter istället för 2» («Подари своему ребенку 100 возможностей вместо двух»), где авторы разбирают пошагово каждый гендерный стереотип в воспитании и дают простые советы о том, как можно сделать лучше – как родителям, так и садиковским/школьным воспитателям. Если будет интересно, я могу перевести оттуда подборку выполнимых, простых, полезных и неочевидных советов – и опубликовать здесь. Продолжение, в общем, следует…

Картинки: JeongMee Yoon: the Pink & Blue Project

О доме

Места — квартиры, улицы, дома — врезаются в мою память навсегда. От людей остаются размытые контуры, обрывки ощущений, прозрачные сероватые облачка того, что когда-то было чувствами и мыслями. Я почти не помню событий, диалогов, происшествий, но если я закрою глаза — я увижу перед собой каждую трещинку на столе в квартире, где я жила в семнадцать. Каждый предмет мебели, каждую деталь, видную из окна, каждую ступеньку на лестнице подъезда, каждую трещину на асфальте по дороге домой. Каждую аудиторию университета. Каждую квартиру каждого из друзей. Моя память — это бесконечные улицы разных городов, а на них — маленькие живые мыльные пузыри — те дома, где я бывала, те дома, которые навечно живут во мне. Не люди — места.

Даже когда я читаю книжки — я визуализирую их события на этом внутреннем ландшафте. Где-то на моих внутренних улицах Одессы (или какого-нибудь другого города, оставившего во мне следы) разыгрываются события каждого романа, который я когда-либо читала, каждой услышанной сказки. Все воображаемые герои, вне зависимости от национальной принадлежности, проживают свою жизнь на улицах моей памяти. Улицах, которые живут по странным, нелинейным законам, расширяются до бесконечности и могут превращаться во все что угодно, как в детских играх. Именно по этим внутренним ландшафтам я брожу во снах. В моих снах, кстати, тоже редко живут люди. Прозрачные серые тени, намёки на людей — и то изредка. В остальном — только я и улицы, я и город, я и мир вещей, четких до изумления, вещей, которые я почему-то не забываю.

Кроме просто мест, которые зачем-то отказываются покидать мою голову, есть ещё и дома. Точнее, Дом. У меня он был один, всего один за всю жизнь. Единственное жильё, которое я с кем-то делила (тут я имею в виду с кем-то, с кем я не состояла в отношениях), и единственное жильё, где я чувствовала себя по-настоящему дома. Маленький желтый домик на Воскресной улице, домик, где замерло время, с моей спальней под скошенной крышей мансарды, в окно которой было видно только небо. Домик, где абсолютно ничего не менялось с 60-х. Домик, куда я вошла и поняла — мне здесь рады. Что сам дом каким-то совершенно иррационально-идиотским образом мне рад, и готов меня любить и защищать.

Я въехала в него 1 июня, спустя два дня после тяжёлого перелома и ещё более тяжёлого расставания с человеком, которого я тогда любила больше жизни (перелом был косвенным следствием этой кривой и раненой любви, но про это как-нибудь в другой раз). Я была разбита — мне казалось, что все ценное во мне ушло, пропало навсегда вместе с ним. Ведь он первый увидел красоту и осколок вечности во мне, и с исчезновением его из моей жизни — рухнула вся моя личность. Потому что тогда у неё ещё не было других опор. Пока мы были вместе — я жадно пожирала все, чем был он, старалась поглотить его — каждую его привычку, все его вкусы, каждую деталь в его доме, присвоить себе каждую мелочь из его жизни. Поглотить и сделать своим, сделать собой. Потому что он был для меня не человеком — а богом, определяющим мою ценность. Богом, которым я тоже хотела стать.

А потом я ушла. И все эти осколки его жизни, застрявшие внутри меня, пылали и пульсировали, как раскалённые иглы. Их хотелось вырвать с мясом, но кроме них, казалось, ничего не осталось. Кроме аккуратненькой чёрной дыры прямо посреди меня. Было лето. Я была одна в абсолютно пустом старом доме. В бесконечных ночах белого шведского июня. В бесконечной тишине. Я думала, что схожу с ума. Потому что дом — будто одухотворенное, живое существо, показывал мне свои секреты и шептал — смотри, здесь ты можешь быть в безопасности, доверься мне, доверься — себе. У нас, тебя и меня — все есть. Всего достаточно.

И все то, что он мне показывал, сносило мне крышу. В гостиной стоял набор дисков — практически идентичный тому, который мы заслушали до дыр теми романтическими душераздирающими ночами, когда у нас все ещё было. На полках — почти те же книжки. На кухне стояла единственная рюмочка, непарная, в стороне от других. И у меня мороз шёл по коже, когда я вспоминала, что каждый вечер он пил свой ликёр из такой же рюмки — тоже единственной, непарной, которая досталась ему из давно разбитого, старинного сервиза его родителей. Он очень ее берег. В баре — нашелся его любимый ликёр. Обои на кухне — были теми же, что на портрете его родителей, висевшем у него дома. Миллион деталей, которые доводили мою боль до граничного максимума — и таким странным образом вынимали те самые пылающие иглы из моего сердца.

Я прожила там два года. Я никогда не была счастливей — ни до, ни после. Я никогда не чувствовала себя более защищенной. Я никогда, ни до, ни после, не чувствовала себя дома. И сейчас, сидя здесь и сейчас в месте, где невозможно расслабиться (и которое наверняка тоже навеки врежется в мою память каждой своей мельчайшей деталью), я закрываю глаза и во всех подробностях вспоминаю свой Дом. Крыльцо с четырьмя ступеньками, коричневый коврик в прихожей, оранжевое шерстяное покрывало на моей широкой кровати под низким потолком, старинные портреты в гостиной, истлевшее перо из шляпки, воткнутое рядом с портретом женщины в этой самой шляпке. Глинянные фигурки чаек, свисающие с люстры. Разросшиеся цветы. Керамические грибочки на подоконнике. Кресло-качалка в саду.

И я не могу не заметить, как я мысленно зову его на помощь — дом, мой вечный дом, я ведь снова ухожу. По иронии судьбы — от того же человека. Найди меня, прими меня, дай мне наконец немного тепла и покоя. Ты так мне нужен. Здесь и сейчас. Снова. Всегда.

Нежелательные люди: Швеция и принудительные стерилизации

Есть в истории Швеции такая страница, узнав о которой, я сначала не поверила глазам своим. Мы же все привыкли к Швеции как к мировой столице гендерного равенства, гуманизма, а также доброго и опекающего социал-демократического общества. Но далеко не все знают, что когда-то эта самая государственная опека и забота имела совершенно другой вид. О чем я? О так называемых tvångssteriliseringar, принудительной стерилизации. В 1930-х шведы, насмотревшись на своих южных соседей, очень впечатлились идеями расовой биологии, расовой гигиены и прочими сомнительными проектами улучшения общества, и в 1934 году Риксдаг принял Закон о принудительной стерилизации (а в 1941 – его ужесточил), который действовал и активно применялся до 1976 (!) года.

Шведы, влекомые духом времени, мечтали об идеальном обществе, населенном идеальными людьми, здоровыми, сильными и экономически выгодными, и поэтому задумали как следует почистить генофонд нации. И попросту стерилизовать всех тех, кому, по мнению государства, размножаться не стоит. Шведский министр юстиции Карл Густав Вестман вот так презентовал в 1941 году ужесточение закона о принудительных стерилизациях: «Это важный шаг вперед по направлению к очищению шведского народа, избавлению его от наследственных черт, которые ведут к тому, что в будущих поколениях будут появляться люди, нежелательные в нашем здоровом, прогрессивном обществе».

Первыми под раздачу попали, конечно же, люди с ограниченными возможностями и психически больные – это, к сожалению, для тогдашнего общества было не новостью. Но дальше все стало куда интересней. Стерилизации также подвергались так называемые tattare или resande folket – «путешествующий народ» — куда входили как ромы, так и просто люди, не имеющие определенного места жительства и не «прописанные» постоянно в определенном населенном пункте. Потом, когда самые уязвимые цели закончились, в дело пошла протестансткая мораль – и стерилизовать начали так называемых «асоциальных личностей», а на практике – «людей, ведущих неправедный образ жизни» и прочих грешников (хотя в реальности конечно – «падших женщин» и «грешниц»).

Между 1934 и 1972 годами было стерилизовано более 63 000 человек (пик стерилизаций пришелся на 1940-е), а знаете, что тут самое интересное? Не смотря на то, что стерилизовать женщину намного сложнее, чем мужчину (это ведь сложная полостная операция с большими рисками), около 90% всех операций было проведено именно на женщинах. Многие из них подписывали так называемые формы согласия – но стерилизации никогда не были по-настоящему добровольными – неподписавшим грозило пожизненное заключение в исправительных учреждениях для «падших женщин», у них могли навсегда забрать детей или лишить их материальной поддержи, от которой зависела их жизнь. Многие о проведении этой операции вообще не догадывались – и узнавали об этом спустя многие годы, после миллиона безуспешных попыток завести детей.

Мачей Заремба в своей (офигенной) книжке «De rena och de andra» («Чистые и прочие») пишет о том, за что и почему всех этих женщин и девушек принудительно лишили возможности иметь детей. Благодаря тому, что в Швеции солидная традиция бюрократии и документирования, все кейсы тщательно документированы и открыты общественности, Заремба собрал массу интересных выдержек из личных дел, «историй болезни», а также личных историй очевидиц. От большинства из них у меня волосы шевелятся на голове. Итак, кого добрые айболиты принудительно лишали возможности размножаться? Проституированных женщин, конечно, но не только. Девушек, имевших хотя бы одну добрачную связь. Девушек из «плохих» семей. Бедных девушек (ведь бедность тогда считалась дурной «чертой характера», передающейся по наследству). Девушек, чья мама «по слухам была цыганка». Девушек, чья сестра по слухам была «гулящей». Девушек, которые слишком развязно танцевали на деревенских танцах с заезжими солдатами. Матерей, которые были слишком бедными, но зачем-то родили парочку детей (Заремба цитирует интервью с одной старой шведкой, которая рассказывает, как ее мама рожала всех своих семерых детей дома в гостиной – смертельно боясь оказаться в лапах контролирующей системы здравоохранения — хотя семья совсем не была асоциальной, просто небогатой). Другими словами – совершенно обычных женщин, которым не повезло на миллиметр выйти за границы норм «пристойности».

В 1950-60-х принудительные стерилизации начали критиковать, но они продолжали проводиться. В куда меньшем объеме, но все же. Часто – по настойчивым требованиям социальных служб, «для всеобщего блага». В 1976 закон отменили, но возникла новая напасть. В 1972 году был принят закон О определении пола человека в особых случаях (1972:119), который определял при каких условиях транс-люди имеют право менять пол. До 2013 года основным требованием для проведения операций перехода и изменения «официального» пола была стерилизация. После отмены всех этих мракобесных ужасов шведское государство выплатило миллионы крон в компенсацию тем, кто смог доказать, что их стерилизовали против воли. Но, к сожалению, компенсацию получило только около половины пострадавших – по выше указанным причинам. С тех пор об этом было написано масса отличных книжек – но эта тема – до сих пор – является стыдной изнаночкой шведской социал-демократии, о которой говорить особенно не любят (как из-за идеологической связи с нацистами, так и из-за какой-то хтонической просто мизогинии, которая еще 80 лет назад пропитывала это общество).

От всей этой истории у меня мороз по коже. Расовая биология в кровавом коктейле с попытками контроля женской сексуальности (и только женской! Мужчин, например, не стерилизовали за изнасилования, педофилию и развязное поведение) – и все это до 1976, my ass, года, взорвали мне мозг. Ведь примерно в это же время Швеция активно строила свой welfare state, вводила первые «пособия на ребенка», материнский капитал, садики, заботилась о росте населения, заботилась о гражданах. Но, obviously, не обо всех. Для меня почему-то из всех гадостей, которые может творить с человеком безжалостная государственная машина, именно стерилизация – это что-то запредельно унизительное и подлое. Потому что убийство – это хотя бы честно. Убийство, пытки, ссылка — безусловное зло, осуществленное государством-агрессором. А тут у нас «доброе, заботливое» государство с помощью огромного медицинско-бюрократического аппарата признает тебя настолько негодным и пропащим, что считает нужным защитить общество от тебя и твоего мерзкого потомства, давая тебе при этом с барского плеча возможность доживать свою жалкую жизнь. Главное не плоди таких, как ты.

Шведская социальная система до сих пор сохранила маленькие отголоски этого менталитета — «мы знаем, что для тебя лучше», «мы позаботимся о тебе, заблудшая овца», «наши (мейнстримные) взгляды — самые прогрессивные» — и меня они ужасно пугают. Как тень зубастого чудовища в безобидном уже старом псе.

Кошка

Сегодня мне приснилось, что он сжег кошку. Облил бензином черно-белую дворовую тварь и бросил спичку. Кошка взвилась с истошным визгом, заметалась, застыла, почернела в алом пламени. Я полетела в эту угольную черноту, крича вместе с ней и вынырнула тут, в нашем доме на краю мира. На матрасе на полу в абсолютно пустой комнате. Белые простыни, влажные от пота, белые стены, на потолке мигает красный маячок пожарной сигнализации. Это сон, только сон, — думаю я. Приснится же такое. Сердце вылетает из груди, в ушах по-прежнему истошный визг.

Сегодня – совершенно обычная суббота. Я прохожу холодным деревянным полом на кухне, раздвигаю огромные стеклянные двери на веранду. Кухня заполняется запахом влажного дерева, соли и гнилых водорослей. На улице привычный ветер – рвет камыши, шуршит в листьях живой изгороди, сгибает пополам посаженную мной яблоню. Дома пусто – должно быть, он ушел на утреннюю прогулку. Я немного расслабляюсь, но черная дыра внутри никак не затягивается, оттуда тянет затхлым, немного липким холодком.

Сегодня мне совершенно нечего делать. Как и вчера, позавчера и на прошлой неделе. Все, что у меня есть – это этот дом на краю мира, с видом на гнилые водоросли с одной стороны (замечать открытое море за ними я давно перестала) и бесконечные выжженные солнцем поля – с другой. Когда мое одиночество слишком давит мне на макушку – я выхожу на одну сторону и иду в сторону маяка. Иногда я даже встречаю по дороге случайного живого человека. Когда я курю свою запретную сигарету – я выхожу на другую и стараюсь стать как можно меньше. Иногда мне это даже удается. На этом варианты выбора в моей жизни заканчиваются.

Сегодня наверняка пойдет дождь. Пока я готовлю завтрак, аккуратно расстилаю на столе льняную салфетку (вышита моей бабушкой – не наставь пятен), расставляю тарелку (английский фарфор – мой только руками), приборы (столовое серебро — отполируй, будь добра), стакан сока (пить сок с утра полезно для здоровья) и антикварный кофейник (куплен на аукционе – смотри не разбей), сгущаются тучи и усиливается ветер. Пока я медленно жую мой тост с джемом и запиваю его кофе, на деревянный настил веранды падают первые капли. Порывы ветра врываются внутрь через открытую дверь, я спешу закрыть ее и защелкнуть замок. Никогда не оставляй двери и окна открытыми в дождь – это одно из правил этого дома. В этом доме очень много правил.

Я ухожу в гостиную. Там темно и мне, как всякий раз, когда я туда захожу, кажется, что в уголке дивана, как раз там, куда не достает свет из окон – кто-то сидит. Грузная мужская фигура. Домовой, — люблю думать я, — союзник. Но там, конечно, никого нет. Я достаю книгу и пытаюсь сосредоточиться. Умные девочки, которым позволено не зарабатывать на жизнь и жить в домиках у моря, должны читать умные книжки. Им должно это нравиться. Я очень стараюсь. За окном слышен усиливающийся шум дождя, небо темнеет, где-то вдалеке гремит гром. Куда же он делся? – думаю я, — Намокнет.

Когда мне наконец удается погрузиться в книжку о моральном выборе белого мужчины, я слышу стук. Будто кто-то очень осторожно стучит костяшками пальцев в стекло. Тук-тук-тук. Почти неслышно. Я поднимаю голову и думаю о миллионе звуков, которые может производить старый дом. Рассохшийся паркет, сквозняк в трубе старой печки-буржуйки, ветви яблони, стучащие по стеклу, слишком настойчивые дождевые капли. Тук. Тук. Тук. Звук повторяется. Теперь между каждым ударом следует длинная пауза. Вернулся, — думаю я, откладываю книгу, складываю лицо в привычную приветливую гримасу и выхожу на кухню.

За огромным, на целую стену окном (которое также работает дверью) никого нет. Деревянный настил абсолютно пуст, его рваными потоками режет дождь. Тук. Тук. Тук. Неспешно, выжидательно. Теперь звук раздается из прихожей – будто тот, кто стучал, перешел с настила на крыльцо и пытается войти через парадную дверь. Мне становится не по себе. Тот, кто замерз, намок, устал и хочет зайти в тепло, не может так стучать. Он не может так стучать. Я застываю на миг, собираюсь с духом, достаю из кухонного ящика нож и подхожу к входным дверям. Делаю глубокий вдох и открываю.

Там никого. Три белые каменные ступеньки. На первой уже собралась большая лужа воды. На второй немного облупилась краска. Так и не покрасила, постоянно тебе лень, — рассеянно думаю я и оглядываюсь. Дождь льет стеной, бьет в стекла большой теплицы у дома, но во дворе никого нет. Господи, какая же идиотка, навоображала, — повторяет хорошо заученную мантру внутренний голос. Мяу. Мяяаааау. Мяу! Я не могу поверить своим ушам. Где-то совсем близко мяукает кошка. Кошке явно холодно и страшно — мяуканье жалобное, требовательное, напуганное. Я еще раз оглядываюсь. Почудилось, наверняка почудилось. У нас нет близких соседей, у дальних соседей нет кошек, а бродячих животных здесь не бывает.

На пороге стоят его огромные резиновые сапоги. Я привычно вставляю в них ноги, влажная резина холодит голые стопы. Мне их брать нельзя, это одно из правил, но я все еще немного бунтарь. Я ныряю в дождь, переступаю через ступеньку с облупленной краской и снова прислушиваюсь. Мяу. Мяяяааау. Звук доносится из-за теплицы, из узкой щели между забором и стеной, заросшей шток-розами выше моего роста. Мои волосы почти сразу намокают, я стираю рукавом с лица капли, раздвигаю розы руками. Где-то в глубине мелькает белое пятно. Что-то двигается между старым мешком с компостом и разбитым глиняным горшком. Кс-кс-кс, — зачем-то зову я, хотя кошки здесь никогда не отзываются на такие глупости.

Мяяяяяуууу, — за мешком с компостом и правда кто-то есть. Я аккуратно просовываю руку между толстыми жесткими стеблями и открываю ладонь в универсальном жесте приглашения. Я уже совсем промокла, дождь затекает в сапоги и за ворот флиски. Белое пятно двигается в мою сторону, осторожно выходит из темноты, и я вижу худую черно-белую кошку. Она медленно подходит к моей ладони, вздрагивает, когда я делаю слишком глубокий вдох, и осторожно трется мордой с обломанными усами о ребро ладони. Гудящяя тревога в моей голове усиливается, ощущение нереальности разливается телом и остро хочется отдернуть руку. Эта кошка сегодня сгорела в моем сне. И я горела вместе с ней.

Или просто я слишком давно была одна и мне видится то, чего не существует. Я слышала, такое бывает, если слишком долго ни с кем не говорить. Мозг развлекает сам себя увлекательными сюжетами. У тебя слишком богатое воображение, я же говорил не смотреть на ночь эти твои фильмы. Я глубоко вдыхаю, делаю шаг назад, кошка вьется у моих ног, трется ухом о мои огромные черные сапоги. Сквозь мокрую шерстку просвечиваются ребра. И снова – мяу. Мяу. Мяу. Куда тоньше, жалобней, чем раньше. Я смотрю на кошку, но она просто мурлычет, отираясь, как намагниченная, у моих ног.

Я снова заглядываю в темную щель за теплицей и вижу еще две тени, куда меньше. Кошка тоже оборачивается вслед за моим взглядом, коротко требовательно мяукает и из темноты на неверных ногах выходят двое черных котят. Недели три, не больше – думаю я, разглядывая треугольные хвостики, торчащие прямо вверх, как хвосты маленьких драконов. Кошка смотрит мне прямо в глаза своими огромными зелеными, в ее глазах – кошачья бесконечность и куда более земная просьба – впусти нас. Нам холодно, мы одни. Мое сердце пропускает удар, я быстро оборачиваюсь и иду в дом. В этом доме не может быть никаких кошек – это еще одно правило.

«Вас нет. Нет, не было, и не может быть. Приснилось, привиделось, lappsjuka», — думаю я, захлопывая за собой дверь. Сердце сжимается от жалости и тоски. В руке все еще судорожно стиснут нож. Я быстро сдергиваю с ног сапоги, прохожу внутрь, стараясь не смотреть даже краем глаза в большое стеклянное окно, не хочу видеть жалкие узкие кошачьи спины под проливным дождем. На полу за мной остается тонкий влажный след, вода стекает с волос и затекает в уши. Я захожу в полумрак гостиной. На диване, на том самом месте, куда не попадает свет из обоих окон, кто-то сидит. В этот раз – на самом деле. Я непроизвольно вскрикиваю, вздрагиваю и привычно цепенею.

— Где ты была? – спрашивает он.
— Показалось, что в двери кто-то стучал, вышла проверить. Когда ты вернулся?
— Только что, зашел с заднего входа. Ты почему окно в спальне не закрыла? Гроза, ты же знаешь, так нельзя.
— Прости, я забыла, проветривала после сна — оправдываюсь я и сажусь рядом с ним на диван, перед глазами все еще мелькают черные хвостики маленьких драконов, намокшие под осенним ливнем, — Я больше так не буду.

Он почти незаметно отодвигается от меня на дециметр и пристально смотрит на мокрый след, который остается от меня на диване. Я сжимаюсь от стыда за свой проступок. В этом доме не портят вещи. Я быстро встаю.

— Хорошо, но смотри мне. Ты все говоришь, еще бы делать начала, — говорит он, поднимает руку, будто для пощечины, гладит меня по щеке и подходит к печке.

Стоя ко мне спиной, он медленно открывает чугунную дверцу — внутри уже подготовлены дрова и смятые газеты, я и правда очень стараюсь, домашний уют — основа всего. Особенно, когда больше ничего нет. Он берет с полки спички, подкидывает коробок в руке и вытаскивает одну. Словно в режиме замедленного действия, я вижу, как спичка в его руках медленно чиркает о коробку, шшшшшррррк, короткая пауза и на конце деревянной палочки загорается пламя. Чугунная дверца буржуйки скрипит на сквозняке — в моих ушах звенит кошачий визг. Я падаю в черноту, покрепче сжимаю в руках нож и делаю шаг вперед.

Сестринство: отстань от ближней своей

Давно у меня внутри вызревает пост об одной важной штуке, про которую много говорят шведские феминистки и почти не упоминают с нашей стороны. И вот эта самая штука – лично для меня – является краеугольным камнем, на котором строится не только мой феминизм как таковой, но и в целом мой подход к жизни. И имя этой штуке – сестринство – а если попросту – «отъебись от ближней своей». Вот возьми и отъебись.

Основная цель патриархата ведь какая? Если попросту, и без излишнего теоретизирования – это разделить женщин на категории и стравливать эти категории между собой для поддержания текущего статуса кво. Приличные женщины против падших, худые против толстых, «ухоженные» против «небритоногих», карьеристки против клуш, многодетные против чайлдфри, искусственницы против гв-шниц, традиционалистки против феминисток, радикальные феминистки против интерсекционалисток – список можно продолжать до бесконечности. А все зачем? Чтобы женщины не дай бог не объединились в какую-то относительно жизнеспособную формацию и не взялись за изменение окружающей реальности и всех ее несправедливостей. И не заметили заодно, насколько универсальным в принципе является женский опыт – от Зимбабве до Камчатки, через все классы, социальные группы, этносы и культуры.

Мне вот сложно как-то это вербализировать и концептуализировать, но для себя я давно уже собрала свод «правил жизни», которым стараюсь четко следовать (никому их опять же не навязывая). Правило первое — не критиковать ближнюю свою. Ближняя ебанулась по Валяевой, носит длинные юбки и мечтает о патриархальном семейсте? Ближняя считает, что феминистки вредные небритые горгоны, разрушающие общество? Ближняя считает, что boys will always be boys и воспитывает своих сыновей с пистолетами и «мальчики не плачут»? Очень раздражает, бесспорно, но я дам ближней право и пространство иметь свое мнение, каким бы глупым, ограниченным или неправильным (в моей системе ценностей) оно не было, позволю ей делать самостоятельные выводы, совершать свои ошибки и hävda sig (утверждать себя? Боже, я ходячий брайтон бич) – как я автоматически даю его любому average white male. (И нет, это не значит, что я ничего не попытаюсь рассказать или обьяснить – но я буду делать это нежно, с таким же уважением к ее точке зрения, какую я желаю иметь к своей).

Правило два — не ругать ближнюю за ошибки, не придираться к мелочам, не говорить гадостей про других женщин, не участвовать в травле других женщин. (примеры тут совершенно абстрактные, ко мне отношения не имеющие) Мне кажутся странными многодетные, а моя подруга рожает пятого? С меня не убудет, если я промолчу. Я считаю, что от бутылочки и сна в своей кроватке с рождения дети Умирают Страшной Смертью от Нарушений Привязанности, а какая-то странная женщина в интернете так и делает? С меня не убудет, если я промолчу. Моя подруга творит какую-то хтоническую с моей точки зрения хрень, и я точно знаю, что нужно по-другому? С меня не убудет если я промолчу. Эти феминистки какие-то неправильные, и они дают какой-то неправильный феминизм? С меня не убудет, если я промолчу. (И нет, это не значит, что я ничего не попытаюсь сделать, если начнет происходить что-то по-настоящему недопустимое – но я дам женщинам вокруг право жить своей жизнью и своим умом, пока это не противоречит уголовному кодексу).

Правило три – поддержи сестру свою. Да-да, то самое «выбери женщину». Скажи хорошее женщине, заметь достижения женщины, напиши статью про женщину, купи что-то у женщины, похвали труд женщины, облегчи жизнь женщине. Поддержи подругу во время кризиса. Найми на свадьбу фотографа-женщину. Посиди с детьми знакомой. Говори женщинам своим комплименты. Радуй их. Находи общее, находи точки соприкосновения, общий опыт, общие взгляды. Объединяйся. Старайся понять. Будь нежнее. (И нет, это не значит, что мне нравятся все женщины, встречающиеся мне на пути — но я дам женщинам вокруг право быть неидеальными и мне не нравиться, и вообще нравиться только тем, кому им хочется).

Правило четвертое – специальное. Ты мужик и хочешь творить феминистическое добро? Отъебись от женщин big time. Обрати свою кипучую активность на братьев своих, проводи среди них ликбез, объясняй им, что они нечеткие пацанчики, если шутят сексистские шутки, объективируют окружающих женщин или бегают от алиментов. Воспитывай своих детей, не просто «помогай» жене по выходным, а будь равноправным включенным отцом. Бери женщин на работу и не ставь идиотских вопросов про декрет. Плати щедрые декретные. Сам стирай свои трусы. Занимайся полиси-мейкингом, пиши статьи, да хоть из рупора ори на площади. Но главное – отъебись от женщин.

Мне кажется, вот эти три простые штуки – они ужасно важные. И множат радость и порядок в нашем мире ебанутой энтропии. Сестринство и примкнувшее к нам братство – спасет мир. (Чин-чин!)

Картинка: Kaye Blegvad