О доме

Your ads will be inserted here by

Easy Plugin for AdSense.

Please go to the plugin admin page to
Paste your ad code OR
Suppress this ad slot.

Места — квартиры, улицы, дома — врезаются в мою память навсегда. От людей остаются размытые контуры, обрывки ощущений, прозрачные сероватые облачка того, что когда-то было чувствами и мыслями. Я почти не помню событий, диалогов, происшествий, но если я закрою глаза — я увижу перед собой каждую трещинку на столе в квартире, где я жила в семнадцать. Каждый предмет мебели, каждую деталь, видную из окна, каждую ступеньку на лестнице подъезда, каждую трещину на асфальте по дороге домой. Каждую аудиторию университета. Каждую квартиру каждого из друзей. Моя память — это бесконечные улицы разных городов, а на них — маленькие живые мыльные пузыри — те дома, где я бывала, те дома, которые навечно живут во мне. Не люди — места.

Даже когда я читаю книжки — я визуализирую их события на этом внутреннем ландшафте. Где-то на моих внутренних улицах Одессы (или какого-нибудь другого города, оставившего во мне следы) разыгрываются события каждого романа, который я когда-либо читала, каждой услышанной сказки. Все воображаемые герои, вне зависимости от национальной принадлежности, проживают свою жизнь на улицах моей памяти. Улицах, которые живут по странным, нелинейным законам, расширяются до бесконечности и могут превращаться во все что угодно, как в детских играх. Именно по этим внутренним ландшафтам я брожу во снах. В моих снах, кстати, тоже редко живут люди. Прозрачные серые тени, намёки на людей — и то изредка. В остальном — только я и улицы, я и город, я и мир вещей, четких до изумления, вещей, которые я почему-то не забываю.

Кроме просто мест, которые зачем-то отказываются покидать мою голову, есть ещё и дома. Точнее, Дом. У меня он был один, всего один за всю жизнь. Единственное жильё, которое я с кем-то делила (тут я имею в виду с кем-то, с кем я не состояла в отношениях), и единственное жильё, где я чувствовала себя по-настоящему дома. Маленький желтый домик на Воскресной улице, домик, где замерло время, с моей спальней под скошенной крышей мансарды, в окно которой было видно только небо. Домик, где абсолютно ничего не менялось с 60-х. Домик, куда я вошла и поняла — мне здесь рады. Что сам дом каким-то совершенно иррационально-идиотским образом мне рад, и готов меня любить и защищать.

Я въехала в него 1 июня, спустя два дня после тяжёлого перелома и ещё более тяжёлого расставания с человеком, которого я тогда любила больше жизни (перелом был косвенным следствием этой кривой и раненой любви, но про это как-нибудь в другой раз). Я была разбита — мне казалось, что все ценное во мне ушло, пропало навсегда вместе с ним. Ведь он первый увидел красоту и осколок вечности во мне, и с исчезновением его из моей жизни — рухнула вся моя личность. Потому что тогда у неё ещё не было других опор. Пока мы были вместе — я жадно пожирала все, чем был он, старалась поглотить его — каждую его привычку, все его вкусы, каждую деталь в его доме, присвоить себе каждую мелочь из его жизни. Поглотить и сделать своим, сделать собой. Потому что он был для меня не человеком — а богом, определяющим мою ценность. Богом, которым я тоже хотела стать.

А потом я ушла. И все эти осколки его жизни, застрявшие внутри меня, пылали и пульсировали, как раскалённые иглы. Их хотелось вырвать с мясом, но кроме них, казалось, ничего не осталось. Кроме аккуратненькой чёрной дыры прямо посреди меня. Было лето. Я была одна в абсолютно пустом старом доме. В бесконечных ночах белого шведского июня. В бесконечной тишине. Я думала, что схожу с ума. Потому что дом — будто одухотворенное, живое существо, показывал мне свои секреты и шептал — смотри, здесь ты можешь быть в безопасности, доверься мне, доверься — себе. У нас, тебя и меня — все есть. Всего достаточно.

И все то, что он мне показывал, сносило мне крышу. В гостиной стоял набор дисков — практически идентичный тому, который мы заслушали до дыр теми романтическими душераздирающими ночами, когда у нас все ещё было. На полках — почти те же книжки. На кухне стояла единственная рюмочка, непарная, в стороне от других. И у меня мороз шёл по коже, когда я вспоминала, что каждый вечер он пил свой ликёр из такой же рюмки — тоже единственной, непарной, которая досталась ему из давно разбитого, старинного сервиза его родителей. Он очень ее берег. В баре — нашелся его любимый ликёр. Обои на кухне — были теми же, что на портрете его родителей, висевшем у него дома. Миллион деталей, которые доводили мою боль до граничного максимума — и таким странным образом вынимали те самые пылающие иглы из моего сердца.

Я прожила там два года. Я никогда не была счастливей — ни до, ни после. Я никогда не чувствовала себя более защищенной. Я никогда, ни до, ни после, не чувствовала себя дома. И сейчас, сидя здесь и сейчас в месте, где невозможно расслабиться (и которое наверняка тоже навеки врежется в мою память каждой своей мельчайшей деталью), я закрываю глаза и во всех подробностях вспоминаю свой Дом. Крыльцо с четырьмя ступеньками, коричневый коврик в прихожей, оранжевое шерстяное покрывало на моей широкой кровати под низким потолком, старинные портреты в гостиной, истлевшее перо из шляпки, воткнутое рядом с портретом женщины в этой самой шляпке. Глинянные фигурки чаек, свисающие с люстры. Разросшиеся цветы. Керамические грибочки на подоконнике. Кресло-качалка в саду.

И я не могу не заметить, как я мысленно зову его на помощь — дом, мой вечный дом, я ведь снова ухожу. По иронии судьбы — от того же человека. Найди меня, прими меня, дай мне наконец немного тепла и покоя. Ты так мне нужен. Здесь и сейчас. Снова. Всегда.