Немного о проституции в Швеции

Your ads will be inserted here by

Easy Plugin for AdSense.

Please go to the plugin admin page to
Paste your ad code OR
Suppress this ad slot.

Последние недели в рунете очень активно обсуждается шведская модель по отношению к проституции и проституция как таковая. Подумала я подумала и решила добавить свой голос в хор антилегалайза. Потому что мне, кажется, есть что сказать.

Я — будущий социальный работник, почти готовый, с пылу с жару. В Швеции. Последние полгода я проходила практику в маленькой организации, которая помогает жертвам торговли людьми и женщинам, задействованным в проституции. Помогает по-разному: это и шелтер (засекреченное жилье), и практическая поддержка (одежда, предметы первой необходимости, контакты с разными ведомствами, все что угодно), и юридическая поддержка, и не в последнюю очередь моральная. За эти полгода я лично познакомилась с многими женщинами, продававшими или продающими свое тело. Прочитала много книг и услышала много печальных историй. Я не совсем уверена, насколько далеко распространяется моя подписка о неразглашении, поэтому все истории я буду передавать в слегка измененном и усредненном варианте, чтобы никого из женщин нельзя было узнать. К тому же, все эти истории настолько похожи одна на другую, что становится страшно и грустно.
Итак. Свободный ли выбор проституция? Такая же это работа, как все остальные? Давайте разберемся.

Я не теоретик, я практик, поэтому разбираться мы будем на конкретном примере конкретного места, о котором я имею самые что ни на есть конкретные сведения. Вот она, наша провинция у моря — Мальмо, Швеция. Тут у нас мост в Копенгаген, воспетый в знаменитом сериале, тут у нас прорва паромов в Германию и Польшу, тут у нас нехилая преступность и довольно весомое количество иммигрантов. Кто продает секс в Мальмо? Точной статистики я вам сейчас не назову, но глазами практика — это приблизительно 50 на 50 нигерийки (которые продают секс через интернет) и румынки (которые продают секс на улице или через интернет), и некоторое количество местных девушек (процентов эдак 10 от общего количества). Ну и совсем немного славянок (их наверное больше в Стокгольме и выше).

Давайте начнем с нигериек, потому что там история наиболее захватывающая и наименее очевидная для взгляда стороннего наблюдателя. Все эти девушки из Нигерии – откуда они и как они сюда попали?
Истории обычно схожи, как под копирку. Большинство девушек, попадающих в Европу – это представительницы национальных меньшинств, чаще всего эдо или эбо, чаще всего из Бенин Сити, чаще всего – родившиеся и выросшие далеко за чертой бедности. У некоторых есть два-три класса образования и неплохой английский, другие не умеют ни читать, ни писать и говорят на пиджн инглиш – языке, в котором английский можно опознать с большим старанием. К молодым, очень бедным подросткам часто подкатывают знакомые тетушки (большинство нигерийских сутенеров (или «мадам» как их называют) – женщины, часто в прошлом тоже проститутки) и предлагают чудесную работу в Европе (чаще всего в Италии). Например, парикмахером – плести афрокосички диаспоре, или нянчить детей, или убирать дома – да все что угодно, что лучше прозябания в трущобах, где нет ни работы, ни шансов ее получить. Девушка-подросток, конечно же, радостно соглашается. Тетушка обычно знакомая, часто родственница, часто – подруга родственницы, и доверия к ее словам много. Но путь в Европу долог – говорит «мадам», и дорог, и плату за этот путь придется из своей зарплаты отдавать. «Говно вопрос» — думает девочка-подросток.

И тут начинается самое интересное. Перед отправлением в Европу «мадам» заставляет своих подопечных пройти вуду-ритуал – приводят их в какой-нибудь страшный храм на задворках Бенина, где колдун заставляет их есть их собственные заговоренные лобковые волосы и куриную кровь, и клясться в том, что если они не вернут долг, то их семья умрет в муках, они сами сойдут с ума и их род будет проклят (бла-бла-бла на выбор), если они не отдадут долг своей «мадам». Для нас это все звучит как ужасный фокус-покус, а для них – это абсолютная реальность. Они действительно свято верят в то, что любое нарушение клятвы ведет к смерти. Мучительной смерти. После этого начинается долгий и мучительный путь через всю Африку, про него лучше всего почитать вот тут (на английском) — https://www.newyorker.com/…/the-desperate-journey-of-a-traf… – это офигенная статья, от которой совершенно невозможно оторваться. По пути тебя пару раз насилуют, могут продать в сексуальное рабство на пару лет, убить. Еще можно утонуть на одном из утлых суден с беженцами. Или с голоду подохнуть. Вариантов масса. Путь занимает как минимум несколько месяцев, частенько – полгода.

Когда девушки прибывают наконец в Италию, их чаще всего уже встречают представители «мадам», которые быстро знакомят их с новой реальностью. Во-первых, жить в лагере для беженцев они не будут, легализоваться – тоже, во-вторых, никакой работы кроме торговли сексом для них не предусмотрено, в-третьих, «поездка» через Африку стоила не менее 50 000 евро и будь добра отдавай, и в-четвертых, не забываем про вуду. Вуду никто не отменял, и если ты эти 50 000 евро не отработаешь – мы все помним – мучительная смерть. Еще и для родных. Так рождается идеальный раб – его не нужно запирать, его не нужно заставлять, его не нужно бить (ну или почти не нужно), он не пойдет в полицию, он будет молчать на допросах, он сам все сделает, потому что парализован страхом перед силами, которые намного сильнее его, и в его глазах – реальнее некуда. В Швецию они попадают по-разному — или «на работу» по разнарядке мадам, или сбегая от преследований той самой мадам, когда хотят покончить со старой жизнью.

Это базовая история. Бывают, конечно, варианты. Я слышала историю женщины-нигерийки, насильно выданной замуж и с маленьким ребенком, которую муж застукал в кровати с другой женщиной (гомосексуализм карается в Нигерии десятилетним тюремным сроком). Муж доложил ее родителям, ее родители – заложили ее в полицию (родители, блядь!). В последний момент женщина, уцепившись за предложение соседки-мадам, смогла сбежать из города с пятилетним ребенком, перебраться с ним через все пустыни, моря и злых людей, чтобы быть запертой в квартире где-то в Италии. И изнасилованной много-много раз на глазах у своего ребенка. Шестилетней маленькой девочки. Она, кстати, таки сбежала. И девочку увела. И все у них теперь хорошо, насколько может быть. Но песня не об этом, а о том, что у многих из этих женщин – маленькие дети. Многих на родине ожидает голодная смерть или преследования – и детям их. Многие вынуждены продавать себя, когда в соседней комнате (хорошо если в соседней) сидит твой ребенок. Многим угрожали убийством ребенка, потому что он мешает «работе».

Не смотря на страх, унижения и побои, они пытаются бежать. Только у них не очень получается. За многими их «мадам» гнались годами, через всю Европу, выслеживали в любом месте, где бы они не осели, разбивали попытки новой жизни с постоянными партнерами, заставляли срываться с места и убегать на последних сроках беременности, рожать детей в незнакомой стране без единого знакомого лица на тысячи километров вокруг. У одной из наших клиенток убили отца – в Нигерии – потому что она сбежала и скрывалась от своих сутенеров. Многим таки удается окончательно исчезнуть с радаров, но только с помощью общественных организаций, добрых людей, и полиции, которая регулярно шерстит нелегальные бордели и находит новых жертв. Многих «выявляет» миграционная служба в лагерях беженцев – нигерийка с маленькими детьми – это с очень большой вероятностью жертва. И она требует всей возможной помощи (которая ей не положена, потому что она в стране никто и ее миграционный статус – «никак»).

Эти женщины продают себя не потому, что очень любят секс и находят в этом некую особую прелесть. У этих женщин никогда, с самого их рождения, не было выбора. И даже возможности выбора не было. Вся их жизнь, их мечты, их желания – превращены в ничто, единственное, что у них есть – это их тело, его можно продать. И жить дальше. И кормить детей. В этом нет ничего сексуального или эротического, это песня о выживании. И этих женщин покупают мужчины. Шведские мужчины, самые обычные, зачастую – семьянины, зачастую – с хорошим достатком. Которые почему-то решили, что могут за деньги изнасиловать другого человека. Которые прекрасно знают, что не бывает, нету и не может быть чернокожей проститутки в Швеции, которая попала туда каким-либо другим путем (ок, я может преувеличиваю, но не слишком). Что та женщина, которую они сейчас насилуют – уже жертва. В Швеции они – преступники. А она — нет. И это единственно правильный вариант развития событий. Просто потому что мужчины не имеют права на секс. Не имеют право на секс через боль, унижение и загнанность в угол другого человека. Хоть бы сколько денег они могли предложить взамен.

«Великая и ужасная» ювенальная юстиция: шведский опыт

Your ads will be inserted here by

Easy Plugin for AdSense.

Please go to the plugin admin page to
Paste your ad code OR
Suppress this ad slot.

Так получилось, что я – социальный работник в Швеции и самый распространенный вопрос, который я получаю в своем профессиональном качестве – это вопрос о том, правда ли, что в Швеции буйствует ювенальная юстиция и могут просто так прийти и «отобрать детей». И я подумала, что пора уже написать большую нетленку на эту тему – и рассказать немного о шведской социальной системе, как она работает, на какое законодательство опирается и как стоит вести себя при контактах с социальными сервисами. Подчеркиваю – это исключительно шведский опыт, как работает система в соседней Норвегии (привет, Бергсет!) или где-нибудь еще – я не имею ни малейшего понятия.

Итак, начнем. Вопросами детей и семьи в Швеции занимаются муниципальные социальные сервисы – Socialtjänsten (дословный перевод – Социальная служба). Деятельность Социальной службы регулирует Socialtjänstlagen (сокращенно — Sol, 2001:453). Этот закон – так называемый ramlag – то есть закон, сформулированный в очень общих терминах, который очерчивает направление и рамки для деятельности организации, но оставляет много пространства для конкретных коммун организовывать деятельность своих сервисов по-своему. Поэтому работа Социальной Службы в разных уголках Швеции может отличаться. Но! Sol регулирует исключительно добровольную помощь – то есть всю ту деятельность, которая происходит с согласия клиента.

Для принудительных мер в сфере семьи существует LVU (Lag med särskilda bestämmelser om vård av unga 1990:52 – Закон об опеке над несовершеннолетними в особых случаях). Именно этот закон регулирует изъятие детей из семьи. LVU состоит из двух частей – первая касается обращения с ребенком (и гласит, что ребенок изымается из семьи в случае «физического или психического насилия, сексуальной эксплуатации, жестокого обращения или других условий в биологической семье, которые могут нанести вред здоровью и развитию ребенка»). Вторая касается «собственного поведения» и относится в основном к подросткам (с 12 лет), которые имеют определенные поведенческие проблемы (зависимости, криминал и т.п), с которыми родители уже не справляются. Таких подростков обычно помещают в специальные интернаты для «исправления» и лечения (и родители часто за это только благодарны).

С законодательством разобрались. Теперь об идеологии – вся социальная работа с семьями в Швеции стоит на принципе «barnets bästa» (интересы ребенка) – то есть социальные сервисы должны в первую очередь убедиться в том, что все потребности ребенка (от эмоциональных до чисто материальных) удовлетворены. В каждом конкретном случае социальный работник (или команда), ответственный за кейс, выносит индивидуальное решение – что будет лучше для этого конкретного ребенка. И аргумент «кровь не водица» и «маме будет плохо, если у нее заберут ребеночка» тут, увы, не проходит. Важно, чтобы сам ребеночек был сыт, выучен, обнят и в безопасности – а кто будет этим заниматься – родитель или опекун социальной системе в принципе все равно (хотя конечно с экономической точки зрения для них выгодно до конца бороться за то, чтобы ребенок остался в семье – если на это есть какие-то шансы).

Другими словами: вся так называемая «ювенальная юстиция» базируется на принципе, что дети — это НЕ собственность родителей. Это отдельные люди, которые пока не могут сами защитить свои интересы. В обычных условиях — это обязанность родителя, но если родитель не справляется или сам становится угрозой ребёнку — это задача государства.

Как семьи в принципе попадают в поле зрения социальных сервисов? Любой человек, заметивший какие-то странности или проблемы в обращении с ребенком (например, ребенка, три часа гуляющего в тонкой кофточке на улице зимой, или маленького ребенка без присмотра, или физическое насилие, или плохой уход и т.п.) имеет право написать так называемый orosanmälan (заявление о беспокойстве, если переводить прямо). Люди, профессионально работающие с детьми (дошкольные педагоги, учителя, тренеры и т.п.), а также работники здравоохранения, по закону обязаны (не могут, а обязаны) сообщать о таких вещах в социальные службы. Насчет этого есть целый ряд правил – например, если в больницу поступает человек с острым психозом, попыткой самоубийства или серьезными зависимостями – и в системе высвечивается что он опекун несовершеннолетних – социалка подключается автоматически. И так далее и тому подобное. Основное правило одно – что бы ни происходило со взрослыми – дети не должны страдать. А человек, заподозривший проблемы в обращении с ребенком должен немедленно об этом сообщить куда нужно – чтобы как можно меньше детей жили в ужасных условиях, подвергались насилию и так далее и тому подобное.

Что происходит дальше с таким «заявлением»? Оно падает на стол социальному работнику, и социальная служба обязана немедленно открыть «дело», исследовать вопрос и в течение четырех месяцев его закрыть – то есть разобраться и вынести решение. В случае серьезных обвинений, подходящих под ту часть LVU, которая регулирует немедленное изъятие детей – детей могут сначала забрать с подключением полиции, а уж потом начать выяснять, что там было или не было (если вдруг не было – то детей вернут конечно). Но не нужно бояться – для подобных серьезных мер нужны свидетели того, что вы детей били, унижали, растлевали, насиловали или ставили их жизнь под угрозу (например, ребенок бегает через четырехполосную загруженную улицу, пока его мать спит на лавочке рядом, или свисает из окна девятого этажа без всякого присмотра). Но, большинство заявлений заканчивается, конечно, максимум звонком родителям или визитом домой.

Your ads will be inserted here by

Easy Plugin for AdSense.

Please go to the plugin admin page to
Paste your ad code OR
Suppress this ad slot.

А теперь перейдем к всяким щекотливым вопросам. Многие, особенно люди, происходящие из нащих краев, с исторически сложившейся привычкой воспринимать государство как кровавого молоха, жрущего индивидов, семьи и детей, очень пугаются любых контактов с социальной системой. И очень боятся, что как только государство узнает о проблемах в семье – оно детей немедленно заберет. И это, конечно же, не так. Во-первых, шведскому государству по большому счету все равно – какие у вас диагнозы, какие у вас зависимости, как вы живете и с кем, сколько у вас денег – если при этом вы хорошо заботитесь о своих детях. То есть у вас не заберут детей, только потому что у вас биполярное расстройство или глубокая депрессия, или психотические эпизоды. А вот если ваш трехлетний ребенок пару суток не будет есть, потому что у вас депрессия и вы не можете встать с кровати или вам чебурашки мерещатся и вы отказываетесь лечиться – вот тут могут. Не заберут ребенка и если вы безработны, бездомны и не имеете денег ему на еду – вам помогут экстренной помощью, пособием, жильем – чтобы вы могли и дальше исполнять свои родительские обязанности.

Не заберут у вас детей и если вы живете, например, в полиаморном партнерстве или групповой семье, если вы гомосексуальны, транссексуальны, не умеете читать и писать, имеете умственную отсталость, серьезную инвалидность и так далее и тому подобное. Пока ваши дети находятся в безопасности, вы их кормите, одеваете по погоде, не бьете, не унижаете, и выполняете вашу родительскую роль (или по крайней мере очень хотите все это делать но нуждаетесь в помощи в некоторых аспектах) – у вас все будет хорошо. Но тут в дело вступает второй нюанс. Многие думают, что социалка – это такой адский демон, которого хлебом не корми, дай детей забрать. Это в корне неверно. Будем честны – наши с вами дети нахер никому не нужны, и пока есть возможность сохранить их в родительской семье – для этого будут приниматься все меры.

Потому что во всех случаях кроме прямого насилия и прямого оставления в опасности, у социальной службы есть миллион других способов, которыми он может помочь семье так, чтобы она и детей сохранила, и детские условия жизни улучшила. Все эти виды помощи регулируются Sol – добровольным законодательством. Это может быть, например, семейная и личная терапия для родителей, родительские курсы, направление к психиатру, консультации у детского психолога, помощь в контактах с другими агентами (например, специальными приемными для людей с зависимостями). Предоставление «дополнительной семьи», где дети могут проводить две пары выходных в месяц – для одиноких родителей, которы некому подменить и которые не справляются. Предоставление ассистентов для родителей с ограниченными возможностями – которые просто не могут, например, чисто физически брать на руки своих детей или выполнять другие необходимые действия.

Но! Тут есть еще одно но. Для того, чтобы социальная система работала с тобой, а не против тебя – ты должен с ними сотрудничать. Не скрываться от них, не кидать трубку, не отменять назначенные визиты, не хамить, не врать, ничего не скрывать, не отказываться от предложенной помощи. Пока ты готов обсуждать свои недостатки, как родителя, пока ты готов над ними рефлексировать, пока ты готов принимать помощь – ты на безопасной стороне. Потому что именно это считается самым важным для родителя качеством – готовность видеть те области, в которых ты не «идеальный родитель», признавать свои ошибки и работать над их исправлением, умение принимать помощь, если сам не справляешься. В отсутствии серьезного «состава преступления» все проблемы решаются через диалог с ответственным соцработником. И – пока вы принимаете предлагаемую вам помощь и не бьете детей смертным боем – никто не будет применять к вам принудительных мер.

Ну и, опять же, решение об изъятии детей не принимается одним человеком. Ответственный социальный работник (а зачастую несколько – если речь о сложных кейсах) готовит многостраничный отчет с описанием ситуации семьи, который он(а) потом представляет в förvaltningsrätten – специальном суде. И уже суд выносит решение – оставлять ли ребенка в семье или изымать. Да, здесь, как в любых сложных вопросах всегда есть риск нарваться на идиота. Всегда есть риск стать ошибкой системы. Всегда есть риск быть неправильно истрактованным. Но! Тут продолжает работать то же правило – для того, чтобы вас правильно поняли и вам помогли в случае проблем – нужно открыто коммуницировать с социальными службами, не пытаясь их обмануть, что-то скрыть, что-то приукрасить или как-то их избежать.

Что же происходит если ребенка таки изъяли из семьи? В Швеции нет детских домов для маленьких детей (есть интернаты для подростков, но это другая история). Детей принимают временные опекунские семьи – которые находятся на зарплате у государства. И, как говорится, это конечно ужас, но не ужас-ужас. Никто детям вреда не причинит, о них будут заботиться в домашних условиях неравнодушные люди, зачастую уже вырастившие собственных детей. Забирают ли детей навсегда? Нет. Если родитель изменил свое поведение и образ жизни, может показать, что проблема решена – у него есть все шансы вернуть себе опеку. Я знаю случаи, когда детей возвращали спустя три-четыре года, когда, например, родитель с зависимостью вылечился и стал на ноги. Но! Это касается исключительно детей осознанного возраста, которые имеют сложвшиеся отношения с родителем. Детей, изьятых младенцами, и проживших у опекунов несколько лет, вернуть невозможно – потому что в первую очередь учитываются те самые интересы ребенка – который уже привязался к новым опекунам и считает их своими самыми близкими людьми. Вырвать такого ребенка из безопасного контекста и отдать биологическому родителю, как бы он над собой не поработал, считается жестоким обращением с ребенком.

Так, кажется, все, что хотела, написала. Вангую: сейчас в комментариях возникнет пару человек с воплями «а я знаю семью, у которой изъяли детей просто так, гребанные расисты» — и просто напишу мягкий постскриптум о том, что мы никогда не знаем, что происходит в чужой семье и пиздец какого именно масштаба там творится. Да, как я уже говорила, у системы бывают ошибки. Но систему не стоит демонизировать. Потому что подавляющее большинство людей, которые в ней работают, хотят одного – чтобы как можно меньше детей росли в физическом, эмоциональном и сексуальном насилии, чтобы как можно меньше детей становились родителями своим родителям, чтобы как можно меньше детей испытывали голод и страх, чтобы как можно меньше детей становились свидетелями травматичных событий, чтобы как можно меньше детей умирали от насилия, жестокого обращения и заброшенности. (И вы себе не представляете, сколько таких детей, сколько)

Про мой Мальмо

Почему-то именно в сентябре мне остро хочется признаваться в любви моему любимому городу. И это не Одесса, не Киев, не Берлин даже. Это Мальме. До приезда сюда я не нашла бы его даже на карте, а приехав – и увидев его именно сентябрьским – влюбилась, и меня вот до сих пор не отпускает. Что ж в нем такого особенного? Во-первых, размер. Это идеальный компромис между маленьким городком, где все всех знают, и огромным мегаполисом, где легко и приятно жить, растворившись в анонимности. Мальме достаточно велик для того, чтобы не вызывать клаустрофобии, чтобы каждый день можно было бы открывать в нем для себя что-то новое – улочку, район, здание, магазин, бар, галерею, you name it, чтобы теряться в «толпе».

И достаточно мал, чтобы у меня была своя любимая булочная, где пекут и продают измазанными в муке руками лучшие в городе кунжутные лепешки; любимая китайская лавка с дешевыми соусами и божественными чипсами из водорослей; чтобы Найла из «Ларька Найлы» у меня под домом за три недели меня отлично выучила и спрашивала просто «Вам как обычно?», чтобы у меня был любимый бар, где я сиживаю из года в год на тех же местах, любимые скамейки для курения в потайных углах парков, и много-много других «насиженных мест», благодаря которым я чувствую, что город – абсолютно «мой», освоенный, одомашненный, родной. Чтобы даже будучи дурацким эмигрантом знать fun fact почти про каждую улицу, хорошо разбираться в краеведении и локальной истории и иметь могилы на кладбищах, к которым регулярно ходишь. И чтобы почти каждый день случайно встречать на улице кого-то знакомого – и чувствовать, что ты свой, что ты в контексте.

Во-вторых, Мальме – город живой и особенный. Еще двадцать пять лет назад здесь была классическая серая, мрачная дыра – унылый и бесперспективный промышленный город, где все женщины пахали на текстильной фабрике, а все мужчины – на верфях, где не было вообще никаких перспектив и никаких изменений. Город рабочего класса, без всяких понтов и надежды. А потом в город пришел хороший мэр, в город влили деньги и буквально за несколько лет он выстрелил вверх, как космическая ракета: построили мост в Копенгаген, который дал городу а) быструю дорогу на континент б) огромный международный аэропорт в 15 минутах езды на электричке в) крупную европейскую столицу Копенгаген в 20 минутах на той же электричке (со всеми сопутствующими рабочими местами и развлечениями). После этого в городе появилось движение, появился воздух – сюда хлынули датчане, желающие привезти себе иностранных жен и мужей (датский паспорт просто так не получишь, у датчан людоедское миграционное законодательство), датчане, желающие закупаться по низким шведским ценам, а мальмовчане хлынули в Копенгаген – работать, в том числе и в аэропорту. Ну и конечно появились туристы.

Одновременно с этим закрылись старые нерентабельные верфи и на их месте построили новейшие экологические кварталы, отапливаемые и освещаемые исключительно возобновляемой энергией, красивую набережную, наш знаменитый небоскреб Turning Torso (а потом еще парочку, в том числе и новые университетские здания). Экология вообще стала визитной карточкой Мальме – это один из немногих городов, где почти весь мусор полностью перерабатывается и или сжигается и «топит» город, где общественный транспорт ходит на биогазе, тоже добываемом из мусора. А еще почти одновременно с мостом в Мальме открыли первый университет, который притянул сюда массу студентов – в том числе международных – и сильно поднял статус города. А еще – поскольку Мальме университет изначально стартовал из позиций «fuck высоколобый старинный Люнд, давайте делать свободный от условностей, инклюзивный, левацкий университет для всех», в город пришла креативная молодежь – со всеми сопутствующими радостями. А еще Мальме университет стал уникален тем, что там самый высокий в Швеции процент тех, кто пошел в университет первым (!) в своей семье. То есть свою задачу он выполнил – стал местом для тех, кто раньше и не думал, что может учиться. (Не говоря уже о том, что у него самые офигенные здания ever)

И кстати не стоит забывать про климат. У нас тут за углом проплывает Гольфстрим, поэтому погода всегда «дзенская» — от минус двух до двадцати пяти, с редкими исключениями. Снег выпадает не каждый год, и если выпадает – то в формате «пять сантиметров, которые растаят через два часа, когда дети наиграются». Тут не вымерзают (и даже плодоносят) всякие фиги, на улице выживают агавы и опунции. Тут круглый год можно ходить в демисезонной одежде – но есть одно но. Ветер! В Мальме ветер абсолютно всегда. При чем это не какой-нибудь жалкий ветерок. О нет, в Мальме ветром сдувает с головы скальп, и в те три дня в году, когда его нет, ты настолько удивляешься звенящей тишине, что начинает казаться, что настал апокалипсис, и что из-за ближайшего куста вот-вот полезут зомби. Но к ветру быстро привыкаешь. И развиваешь отличные мышцы ног, постоянно жаря на велике против ветра, который тебя практически останавливает (тут, кстати, еще и мини-рай для велосипедистов, потому что дорожки есть везде и всюду, и город совсем не большой).

Еще один немаловажный фактор – с разными волнами миграций город наполовину заполнился эмигрантами – из всех возможных уголков мира. И стал напоминать тот самый свободный melting pot, какими в свое время были Америка или та же Одесса. Каждый эмигрант привез с собой свои традиции, люди поселились, обжились – и привезли с собой свободу. Потому что в Мальме теперь очень сложно отличаться и не вписываться. Тут все отличаются, культурное и субкультурное разнообразие приводит к тому, что никто и бровью не поведет, хоть голый по улицам ходи, хоть зеленый ирокез поставь, хоть в национальный бедуинский костюм нарядись. В Мальме все видели все, слышали все акценты, со скрипом привыкли жить рядом друг с другом, и активно, в ежедневной жизни упражняются в терпимости – иначе тут жить очень странно и те, кому это не подходит, быстро сбегают в kranskommuner – коммуны-спутники, с их виллами и вольво. В Мальме, в отличие от централизованной скучноватой Швеции, есть миллион «национальных» магазинчиков – индопакистанский, миллион арабских, миллион тайских и азиатских, китайские, югославские, польские, русский, и еще два десятка на любой вкус. И миллион самых разных ресторанов – от веганской безглютеновой египетской street food до пафосных паназиатских кабаков с мишленовскими звездами. И фалафель – в Мальме изумительный фалафель – это символ города, он тут есть на каждом углу, за копейки и божественный.

Но да, конечно, у Мальме есть проблемы. Мальме – коммуна-банкрот, питающая свои безграничные нужды в основном средствами коммун побогаче (в Швеции работает система распределения, чтобы коммуны, которые не могут оплатить свои расходы прибылью от налогов, не ушли под воду). Тут нереальный уровень сегрегации, есть действительно «плохие» районы (хотя они и рядом не стояли с таковыми где-нибудь в других странах), есть районы, куда почта не доставляет посылки – во избежание грабежей, есть школы, где ни один ученик не говорит на шведском в качестве родного языка, где 60% учеников не получают даже местного варианта «аттестата после 9 класса» (и никогда не будут нигде работать). Тут рекордное количество людей, «сидящих на пособии», очень высокий уровень безработицы среди не-шведского населения, миллион социальных проблем, недостаток жилья, бедность, антисемитизм. Криминал, взрывы, периодические убийства (ничто по сравнению с любым другим крупным городом мира, но Швеция к преступности вооще не привыкла), наркотики и оружие в относительно свободном доступе (притекающие через тот же мост), контрабандная водка из Польши, мафия, черные клубы. Есть о чем рассказать, короче.

Но еще – есть море. Есть Копенгаген и старая закрытая электростанция Барсэбэк на горизонте. Есть небоскреб-кочерыжка и теплые доски причалов, где так хорошо сидеть в солнечные дни. Есть все эти безумные кабаки на Möllevångstorget, где тусит левая неформальная молодежь и эмигранты всех мастей, Möllevångstorget, где в окнах висят радужные флаги и всякие лозунги вроде «торба патриархату». Есть бескрайние просторы стриженых газонов вдоль моря на Риберсборг – где видно только траву, небо и море, и глаза отдыхают. Есть огромные парки, зоны отдыха, скамейки через каждые три метра, в любом районе. Есть любимые мои маленькие старые улочки центра. Кладбище на главной площади. Еще одно старое кладбище, где теснятся помпезные, увитые плющом гробницы дворянских семей старого Мальме и новые ромские могилы – со скульптурами, дворцами и горами искусственных цветов. Мультикультурный рынок на Меллане со всеми фруктами мира – и фермерский рынок на Дроттнингторгет, где люди продают выращенное своими руками вот прямо здесь, под боком.

Есть католическая церковь в стиле модерн – с практически нефигуративными иконами. Есть старые виллы Фридхема, похожие на дворцы гигантов. Есть огромные «барские» квартиры в Рершестаден, с кафельными печами, паркетом, потолками по 4 метра и «комнатой горничной» возле каждой кухни – время там будто замерло. Есть китчевый «небоскрёб» Крунпринсен из 70-х, где время тоже остановилось. Есть масса скай-баров с видом на все. Есть маленькие рыбацкие хижины Лимхамна, ставшие самым популярным и хиповым жильем. Есть столько всего, что у меня до сих пор сердце замирает от осознания того, что я тут живу. Люблю тебя, Мальме.

Нежелательные люди: Швеция и принудительные стерилизации

Есть в истории Швеции такая страница, узнав о которой, я сначала не поверила глазам своим. Мы же все привыкли к Швеции как к мировой столице гендерного равенства, гуманизма, а также доброго и опекающего социал-демократического общества. Но далеко не все знают, что когда-то эта самая государственная опека и забота имела совершенно другой вид. О чем я? О так называемых tvångssteriliseringar, принудительной стерилизации. В 1930-х шведы, насмотревшись на своих южных соседей, очень впечатлились идеями расовой биологии, расовой гигиены и прочими сомнительными проектами улучшения общества, и в 1934 году Риксдаг принял Закон о принудительной стерилизации (а в 1941 – его ужесточил), который действовал и активно применялся до 1976 (!) года.

Шведы, влекомые духом времени, мечтали об идеальном обществе, населенном идеальными людьми, здоровыми, сильными и экономически выгодными, и поэтому задумали как следует почистить генофонд нации. И попросту стерилизовать всех тех, кому, по мнению государства, размножаться не стоит. Шведский министр юстиции Карл Густав Вестман вот так презентовал в 1941 году ужесточение закона о принудительных стерилизациях: «Это важный шаг вперед по направлению к очищению шведского народа, избавлению его от наследственных черт, которые ведут к тому, что в будущих поколениях будут появляться люди, нежелательные в нашем здоровом, прогрессивном обществе».

Первыми под раздачу попали, конечно же, люди с ограниченными возможностями и психически больные – это, к сожалению, для тогдашнего общества было не новостью. Но дальше все стало куда интересней. Стерилизации также подвергались так называемые tattare или resande folket – «путешествующий народ» — куда входили как ромы, так и просто люди, не имеющие определенного места жительства и не «прописанные» постоянно в определенном населенном пункте. Потом, когда самые уязвимые цели закончились, в дело пошла протестансткая мораль – и стерилизовать начали так называемых «асоциальных личностей», а на практике – «людей, ведущих неправедный образ жизни» и прочих грешников (хотя в реальности конечно – «падших женщин» и «грешниц»).

Между 1934 и 1972 годами было стерилизовано более 63 000 человек (пик стерилизаций пришелся на 1940-е), а знаете, что тут самое интересное? Не смотря на то, что стерилизовать женщину намного сложнее, чем мужчину (это ведь сложная полостная операция с большими рисками), около 90% всех операций было проведено именно на женщинах. Многие из них подписывали так называемые формы согласия – но стерилизации никогда не были по-настоящему добровольными – неподписавшим грозило пожизненное заключение в исправительных учреждениях для «падших женщин», у них могли навсегда забрать детей или лишить их материальной поддержи, от которой зависела их жизнь. Многие о проведении этой операции вообще не догадывались – и узнавали об этом спустя многие годы, после миллиона безуспешных попыток завести детей.

Мачей Заремба в своей (офигенной) книжке «De rena och de andra» («Чистые и прочие») пишет о том, за что и почему всех этих женщин и девушек принудительно лишили возможности иметь детей. Благодаря тому, что в Швеции солидная традиция бюрократии и документирования, все кейсы тщательно документированы и открыты общественности, Заремба собрал массу интересных выдержек из личных дел, «историй болезни», а также личных историй очевидиц. От большинства из них у меня волосы шевелятся на голове. Итак, кого добрые айболиты принудительно лишали возможности размножаться? Проституированных женщин, конечно, но не только. Девушек, имевших хотя бы одну добрачную связь. Девушек из «плохих» семей. Бедных девушек (ведь бедность тогда считалась дурной «чертой характера», передающейся по наследству). Девушек, чья мама «по слухам была цыганка». Девушек, чья сестра по слухам была «гулящей». Девушек, которые слишком развязно танцевали на деревенских танцах с заезжими солдатами. Матерей, которые были слишком бедными, но зачем-то родили парочку детей (Заремба цитирует интервью с одной старой шведкой, которая рассказывает, как ее мама рожала всех своих семерых детей дома в гостиной – смертельно боясь оказаться в лапах контролирующей системы здравоохранения — хотя семья совсем не была асоциальной, просто небогатой). Другими словами – совершенно обычных женщин, которым не повезло на миллиметр выйти за границы норм «пристойности».

В 1950-60-х принудительные стерилизации начали критиковать, но они продолжали проводиться. В куда меньшем объеме, но все же. Часто – по настойчивым требованиям социальных служб, «для всеобщего блага». В 1976 закон отменили, но возникла новая напасть. В 1972 году был принят закон О определении пола человека в особых случаях (1972:119), который определял при каких условиях транс-люди имеют право менять пол. До 2013 года основным требованием для проведения операций перехода и изменения «официального» пола была стерилизация. После отмены всех этих мракобесных ужасов шведское государство выплатило миллионы крон в компенсацию тем, кто смог доказать, что их стерилизовали против воли. Но, к сожалению, компенсацию получило только около половины пострадавших – по выше указанным причинам. С тех пор об этом было написано масса отличных книжек – но эта тема – до сих пор – является стыдной изнаночкой шведской социал-демократии, о которой говорить особенно не любят (как из-за идеологической связи с нацистами, так и из-за какой-то хтонической просто мизогинии, которая еще 80 лет назад пропитывала это общество).

От всей этой истории у меня мороз по коже. Расовая биология в кровавом коктейле с попытками контроля женской сексуальности (и только женской! Мужчин, например, не стерилизовали за изнасилования, педофилию и развязное поведение) – и все это до 1976, my ass, года, взорвали мне мозг. Ведь примерно в это же время Швеция активно строила свой welfare state, вводила первые «пособия на ребенка», материнский капитал, садики, заботилась о росте населения, заботилась о гражданах. Но, obviously, не обо всех. Для меня почему-то из всех гадостей, которые может творить с человеком безжалостная государственная машина, именно стерилизация – это что-то запредельно унизительное и подлое. Потому что убийство – это хотя бы честно. Убийство, пытки, ссылка — безусловное зло, осуществленное государством-агрессором. А тут у нас «доброе, заботливое» государство с помощью огромного медицинско-бюрократического аппарата признает тебя настолько негодным и пропащим, что считает нужным защитить общество от тебя и твоего мерзкого потомства, давая тебе при этом с барского плеча возможность доживать свою жалкую жизнь. Главное не плоди таких, как ты.

Шведская социальная система до сих пор сохранила маленькие отголоски этого менталитета — «мы знаем, что для тебя лучше», «мы позаботимся о тебе, заблудшая овца», «наши (мейнстримные) взгляды — самые прогрессивные» — и меня они ужасно пугают. Как тень зубастого чудовища в безобидном уже старом псе.